𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В ближайшие полчаса Бетти предстояло совершить преступление. Не убийство, нет — кое-что похуже: она собиралась выдать желаемое за действительное, и сделать это с такой кристальной, непробиваемой уверенностью, что потом уже не будет пути назад. Но пока она только неслась через темный парк, стараясь держаться в тени дома, как гребаный ниндзя в дешевом боевике. Каждый раз, когда она приближалась к освещенному окну — к этому чертовому желтому квадрату, где маячили безмозглые силуэты стульев и портьер, — она ныряла под карниз, прижимаясь к стене так, будто от этого зависела ее жизнь. Она знала: Рэйф попрется по главной аллее. Именно туда ушла ее сестра Адель с Леоном.

Решив наконец, что отошла на безопасное расстояние — футов пятьдесят от дома, не меньше, где ее уже не могли достать ни крики, ни взгляды этих психов, — Бетти отважно метнулась через широкую арку на дорогу, ведущую к конюшне и бассейну. Сначала стоило проверить, нет ли там близнецов. Может, эти мелкие засранцы дурачатся с лошадьми или плавают лицом вниз в воде, два одинаковых рыжих трупика, колышущихся на нежной поверхности, как какой-то долбаный мусор. Бетти живо представила, как напишет эту сцену: волосы извиваются, будто гребаные щупальца, два тела в одежде то соединяются, то отталкиваются, ни живые, ни мертвые. Сухой ночной воздух проникал под ее муслиновое платье, холодил кожу, делал ее скользкой и проворной. Она чувствовала себя героиней собственного гребаного романа — той самой, которая бежит сквозь тьму, спасая весь этот сраный мир.

Бетти могла бы описать всё: тихие шаги маньяка, крадущегося по дорожке, старающегося ступать по травяной кромке, чтобы не выдать себя тошнотворным хрустом гравия; ведь Адель шла не одна, с ней был спутник, и это, без сомнения, ломало маньяку всю малину. Бетти могла бы описать этот нежный воздух и траву, испускающую сладковатый коровий дух, и выжженную землю, всё еще тлеющую дневным зноем и дышащую ароматом глины, и лёгкий ветерок, несущий с озера запахи зелени и серебра — если, конечно, серебро вообще чем-то пахнет, в чем она сильно сомневалась, но звучало это круто. Писательство было ее единственным оружием, ее гребаным «кольтом» сорок пятого калибра, и она чувствовала, как сила наливается в пальцах, даже когда они пусты.

Свернув на лужайку, она побежала, петляя по траве, и представила, как будет всю ночь нестись, рассекая шелковистый воздух, подбрасываемая упругой землей, и как ночная тьма будет удваивать ощущение скорости, превращая ее в долбаную ракету. Иногда девочка так бегала во сне — раскидывала руки, наклонялась вперёд и, повинуясь одной лишь вере (сложный трюк, но во сне — плевое дело), отталкивалась от земли без особого усилия и летела низко над изгородями, воротами, крышами, а потом взмывала вверх и парила над полем, под самыми облаками, прежде чем спикировать обратно. Сейчас, наяву, она чувствовала, что это можно осуществить силой одного лишь желания; мир, сквозь который она мчалась, любил ее и даст ей всё, чего она ни пожелает. А потом, после, она всё это опишет. Разве писательство — не та же магия? Не тот же гребаный фокус, доступный каждому, у кого хватит духу взять ручку?

Но маньяк крадется в ночи, его сердце исполнено неутолённого чёрного зла — ведь однажды она уже сорвала его гнусные планы в библиотеке! — и поэтому нужно оставаться на земле, чтобы описать и его тоже. Сначала она должна защитить сестру, а потом уже найдет способ благополучно разоблачить этого мудака на бумаге. Бетти перешла на шаг, тяжело дыша, и задумалась о том, как же сильно он должен ее ненавидеть за то вторжение. Как бы страшно ей ни было, снискать ненависть взрослого человека казалось чем-то вроде гребаного повышения, второй попыткой вхождения в иной мир — мир, где дети не играют, а ведут чертовы военные действия. Дети ненавидят щедро и причудливо, но их ненависть — дерьмо собачье, ничего не стоит. А вот стать объектом ненависти взрослого — все равно что получить гребаное гражданство в серьезной, опасной стране. Вероятно, Рэйф вернулся по собственным следам и теперь караулит ее за конюшней, вынашивая убийственный замысел, как какой-то сраный злодей из комиксов. Но Бетти старалась не бояться. Выдержала же она его взгляд там, в библиотеке, пока сестра проходила мимо — даже не взглянув, не сказав «спасибо» за спасение своей шкуры.

Она понимала, что благодарности и воздаяния ждать нечего. Бескорыстная любовь не нуждается в словах — это дерьмо для открыток, — и она защитит Адель, даже если та не будет ей за это признательна. А бояться Рэйфа теперь ни к чему; уместнее испытывать к нему презрение и гадливость — то самое чувство, которое поднимается из желудка и застревает в горле комком мерзкой слизи. Кэмероны сделали для него так много хорошего: давали крышу над головой, оплачивали учебу в школе, потом в юридическом колледже. А он отплатил тем, что написал Адель это грязное слово на листке и, чудовищно нарушив все правила приличия, применил против нее силу в библиотеке, а потом сидел за столом с невинным лицом, притворяясь, будто ни хрена не произошло. Лицемер, мать его. Как же ей хотелось его развенчать! Жизнь — та, в которую она теперь вступала, — послала ей испытание в лице негодяя, в которого была влюблена.

Этот человек когда-то носил ее на плечах и плавал с ней в реке, помогая преодолевать встречное течение. Да, именно так и должно было случиться: истина бывает странной и обманчивой, за нее нужно бороться, пробиваться к ней через поток привычных мелочей. Случившееся как раз и было тем, чего никто не ожидал. Ну разумеется, блядь, негодяев ведь не представляют публике для освистания и гневных речей, они не ходят в чёрных плащах с капюшоном, искажённые злобной гримасой. Они выглядят как обычные парни. В этом-то и заключается весь ужас.

У дальней стены дома Бетти заметила Леона с Адель — они удалялись от нее. Вероятно, Адель как раз пересказывала ему свою версию нападения. Если так, то сейчас он обнимет ее за плечи. И они вместе вышвырнут это животное за дверь, выкинут его из своей жизни. Конечно, придется переубедить Уорда Кэмерона, выдержать его гнев и утешить в разочаровании. Ведь его любимчик, его проект — сын — оказался маньяком! Да, именно так, мать вашу: мужчина, одержимый, топор, нападение, оскорбление — слова эти лежали рядом, как инструменты убийцы в пыли на полу заброшенного дома, и подтверждали диагноз.

Обогнув конюшню, Бетти остановилась под каменной аркой с маленькой башенкой, похожей на сторожку. Выкрикнула имена близнецов — Том! Нил! — но в ответ услышала только шорох сена, шарканье копыт и тяжелый удар лошадиного крупа о стенку стойла. Лошади забеспокоились, заржали, но Бетти не стала к ним подходить — она никогда не увлекалась лошадьми, считала их большими, тупыми, вонючими тварями, и сейчас ей было глубоко плевать на их тревогу. Гений, бог в их лошадином представлении, топтался на краю их мирка, они жаждали его внимания, но Бетти просто взяла и развернулась, направившись дальше, к бассейну. По пути она подумала: интересно, противоречит ли в своей основе такое необузданное и обращённое внутрь себя занятие, как писательство, ответственности творца за другое живое существо, пусть даже за лошадь или собаку? Волноваться за кого-то, защищать, заботиться, вникать в чужие мысли, руководить судьбой другого человека — всё это едва ли вписывается в понятие свободы ума. Вся эта тяжелая хрень. Вероятно, она могла бы стать одной из тех женщин, вызывающих то ли зависть, то ли жалость, которые предпочитают не иметь детей. Или даже не выходить замуж. Одиночество. Свобода. Звучит охренительно.

Бетти шла по мощёной дорожке, огибающей конюшню. Так же как земля, кирпичи, присыпанные песком, отдавали воздуху накопленное за день тепло — она чувствовала его всем телом, от щёк до голых щиколоток. Поспешно пробегая через темный бамбуковый туннель — бамбук шелестел, как тысячи чертовых змей, — Бетти споткнулась о какой-то долбаный корень, чуть не навернулась и вылетела на открытую площадку, выложенную каменными плитами. Там горели подводные светильники — новье, которое установили только этой весной. Голубоватый свет, поднимавшийся снизу, придавал всему, что находилось вокруг бассейна, обесцвеченно-лунный вид, как на старой полароидной фотографии, которую передержали в растворе. На старом железном столике стояли стеклянный кувшин, два винных бокала и кусок марли — всё дерьмо, что осталось от вечернего коктейля. Третий бокал, с ошмётками разваренных фруктов, валялся на краю доски для прыжков. Никаких тел в бассейне не плавало, никакого хихиканья не доносилось из темноты павильона, и ни звука — из зарослей бамбука. Бетти медленно обошла бассейн, уже никого не высматривая, просто наслаждаясь мерцанием неподвижной, как стекло, воды. Невзирая на опасность, связанную с маньяком, это было охренительно — на совершенно законном основании торчать вне дома так поздно, в одиночестве, в темноте, под звездами. Чистая, ничем не разбавленная свобода.

На самом деле Бетти не думала, что близнецам что-то угрожает. Даже если мальчики удосужились изучить висевшую в библиотеке карту местности, даже если оказались достаточно сообразительными, чтобы понять ее, даже если действительно вознамерились покинуть границы усадьбы и всю ночь топать на север — они будут вынуждены придерживаться лесной просеки, которая тянется вдоль дороги. В это время года, когда листва еще густая, просека будет утопать в кромешной тьме, а эти мальчишки боятся темноты как черти святой воды. Другой выход из усадьбы — тропинка к реке от узкой калитки, но там тоже темнота — хоть глаз выколи, сходить с тропинки опасно: крапива, корни, канавы, — да к тому же приходится все время нагибаться под низко свисающие ветки. Эти мелкие засранцы не настолько смелы. Так что они в порядке. Адель с Леоном. И Бетти может свободно шляться в темноте, обдумывая все, что произошло за день.

Детство, решила девочка, удаляясь от бассейна, закончилось в тот самый момент, когда она разорвала эту чертову афишу. Волшебные сказки остались позади, потому что в течение нескольких часов ей довелось стать свидетельницей реального дерьма, заглянуть в мир грязных делишек, предотвратить мерзопакостный поступок и, вызвав ненависть взрослого человека, которому все доверяли, стать участницей жизненной драмы, несовместимой с безопасным мирком кукольных домиков и игрушечных ферм. Единственное, что ей оставалось теперь делать — это выуживать рассказы из жизни, из грязи, из самого днища. Не просто сюжеты, но и способы изложения, достойные ее нового, темного знания. А может, то, что она имела в виду, было лишь взглядом со стороны на собственное невежество? На то, что она нихрена не знает о мире, но уже готова судить его?

Долгое созерцание воды навело Бетти на мысль об озере. Вероятно, мальчишки прячутся в храме на острове. Его очертания смутно просматривались в темноте — не начисто отрезанного от дома, уютного, окружённого умиротворяющей водой, не слишком затенённого деревьями. Остальные, может быть, уже обыскали остров, но пропустили храм? Эти придурки. Бетти выбрала другой путь и обогнула дом сзади, откуда можно было выйти к озеру через розарий.

Минуты через две, миновав розарий, где кусты цеплялись за платье колючками, будто пытались ее удержать, она оказалась на гравиевой дорожке перед фонтаном «Тритон» — тем самым местом, где сегодня утром разыгралась та странная сцена, несомненно явившаяся прологом к драме в библиотеке. Ей вдруг почудилось, что она слышит слабый крик, и краем глаза заметила вспыхнувший и тут же погасший огонек — может, фонарик телефона. Она остановилась, прислушалась, вся обратившись в слух. Ухо уловило только тихий плеск воды. И крик, и вспышку она засекла где-то в лесу на берегу реки, в нескольких сотнях ярдов отсюда. С полминуты Бетти двигалась в том направлении, потом снова застыла на месте, пытаясь уловить звук. Ничего. Только шелест чёрных деревьев, едва различимых на серо-голубом фоне западной части неба. Немного подождав, она решила вернуться. Чтобы не сбиться с пути, ориентировалась на дом — на террасе горела керосиновая лампа под круглым абажуром, отбрасывая тусклые блики на стаканы, бутылки и ведерко со льдом. Французские окна всё еще были распахнуты в ночь, и Бетти могла заглянуть внутрь, посмотреть, что там за чертовщина творится в гостиной. Свет единственной лампы выхватывал из темноты край дивана, а над ним, под странным углом, парил какой-то цилиндрический предмет — только пройдя еще футов пятьдесят, Бетти поняла, что это чья-то нога. Приблизившись, она сообразила: нога Роуз, сидевшей на диване в ожидании новостей о близнецах. Шторы почти полностью скрывали фигуру, виднелась лишь одна нога, положенная на другую.

Чтобы не попасться Роуз на глаза, Бетти прижалась к стене и подошла к левому окну. Она стояла слишком далеко, чтобы видеть выражение лица матери, но не сомневалась: глаза у той закрыты, голова откинута назад, руки мирно сложены на коленях. Правое плечо слегка поднималось и опускалось в такт дыханию. Рта Бетти не видела, но отчетливо представляла эти вечно опущенные уголки губ, которые любой дурак легко мог принять за знак недовольства. Но это было заблуждение — Роуз была добра, мила и приветлива с теми, кто ей нравился. Грустно было видеть ее в одиночестве посреди ночи, но и приятно — как будто Бетти подглядывала за чем-то запретным, глубоко личным, за тем, как справляются со своим дерьмом взрослые. Охваченная печалью, настроенная на прощание с детством, Бетти позволила себе задержаться у окна. Роуз было сорок четыре — глубокая, беспросветная старость, как думала Бетти. Настанет день, и она умрёт. Похороны состоятся в местной церкви, и лишь по исполненной достоинства сдержанности Бетти все смогут догадаться о беспредельности ее горя.

Друзей, которые будут подходить, чтобы пробормотать слова соболезнования, потрясет накал ее внутренней трагедии. Она представила себя в центре огромной арены, внутри грандиозного стадиона, под взглядами всех, кого она знает, и тех, кого ей еще предстоит узнать — действующих лиц ее долбаной жизни, собравшихся, чтобы разделить с ней утрату. А потом на кладбище, в уголке, который назывался «уголком стариков», они с Адель будут стоять в обнимку, утопая ногами в высокой траве, возле свежей могилы. И все будут смотреть только на них. Это должны видеть все, мать вашу. Глаза Бетти защипало от слёз, потому что она мгновенно ощутила сочувствие целой толпы воображаемых доброжелателей. Сцена получилась что надо.

В тот момент она могла подойти к своей матери, прижаться к ней и начать честный рассказ о прожитом дне — о письме, о вазе, о библиотеке. Если бы она сделала это раньше, ей не пришлось бы совершать это чертово преступление. Столько всего не случилось бы тогда — вообще ничего бы, блядь, не случилось, и все сглаживающая рука времени превратила бы эту ночь лишь в смутное воспоминание: ну, ночь побега близнецов. Однако без какой бы то ни было особой причины — кроме разве что необходимости найти близнецов и кайфа от того, чтобы болтаться на свежем воздухе в столь поздний час, — Бетти вдруг двинулась дальше и на выходе задела плечом створку окна. Окно хлопнуло — тяжелая рама ударилась о косяк, звук получился резким, как выстрел, и показался Бетти укоризненным. Если оставаться, придется многое объяснять, а у нее не было на это сил, поэтому Бетти шмыгнула назад, в темноту, и быстро, на цыпочках, пошла по каменным плитам, вдыхая запах трав, пробивавшихся между ними — чабреца, мяты, ромашки. Скоро она оказалась на лужайке между клумбами роз, и здесь уже можно было бежать, не опасаясь шума. Обогнув дом сбоку, Бетти вышла к парадному входу и припустила по гравиевой дорожке — той самой, по которой днем ковыляла босиком, как последняя идиотка, когда неслась за близнецами.

За поворотом, ведущим к мосту, она сбавила шаг, снова оказавшись в исходной точке, и подумала: теперь придется столкнуться с другими участниками поиска или хотя бы услышать их голоса. Но вокруг не было ни души. Темные тени редко разбросанных по парку деревьев заставили Бетти замереть. Не следовало забывать, что есть человек, который ее люто, до чертиков ненавидит, и этот человек непредсказуем и жесток. Леон, Адель и Маршалл наверняка уже отвалили далеко. Ближайшие деревья — их стволы по форме напоминали человеческие фигуры. Или могли скрывать человеческую фигуру. Даже если бы кто-то стоял прямо перед стволом, Бетти не смогла бы его увидеть в этой кромешной черноте. Впервые она обратила внимание на ветер, который шумел в верхушках деревьев, и от этого, казалось бы, такого знакомого шелеста ей стало не по себе. Мурашки побежали по коже. Миллионы точечных тревог бомбардировали бедную девочку. Новый порыв ветра налетел и пронесся мимо, удаляясь через темный парк, словно живое существо с холодным дыханием — какая-то тварь из преисподней. Интересно, хватит ли у нее духу дойти до моста, пересечь его и подняться по крутому склону к храму? Особой необходимости в этом не было — просто интуиция, чуйка подсказывала, что мальчишки могут прятаться где-то там. В отличие от взрослых Бетти не дали фонаря — а чего они от нее ожидали, спрашивается? Для всех она была еще ребенком, просто глупой девчонкой, а близнецам, по их мнению, серьезная опасность не угрожала. Ну-ну.

Минуту-другую она мешкала, стоя на дорожке, недостаточно испуганная, чтобы трусливо повернуть назад, но и недостаточно уверенная, чтобы идти дальше. Классический ступор. Можно вернуться к Роуз и посидеть с ней в гостиной, пока не найдут близнецов. Можно дойти до того места, где дорога углубляется в лес, и там повернуть обратно — по крайней мере, будет видимость, что Бетти занимается поисками серьезно, а не просто прохлаждается. Но именно потому, что события прошедшего дня вдолбили ей в голову: она уже не ребенок, она — героиня более мрачного и интересного сюжета, и из жгучего желания доказать, что она этого нового сюжета достойна, Бетти заставила себя пойти вперед, на мост..

Из-под моста, усиленный арочным резонатором, послышался шелест осоки и неожиданное шлепанье крыльев по воде — какая-то утка или цапля, тут же свалившая в туман. Темнота делала обычные звуки преувеличенно громкими, почти угрожающими, будто в дешевом фильме ужасов. Но темнота, если разобраться, была ничем — она не имела ни субстанции, ни формы, была лишь отсутствием света, просто пустотой. Да и мост вел не более чем к искусственному острову на искусственном озере. Этому острову было уже почти двести лет, он выделялся своей изолированностью, и Бетти он принадлежал больше, чем кому-либо из ее родственников. Для остальных остров стал лишь коридором, ведущим к дому и из дома, мостком между мостами, украшением, которое все перестали замечать, как старую мебель. Старый Хардмен раз в год наведывался сюда с сыном, чтобы скосить траву вокруг храма. Бродяги изредка проходили насквозь, не задерживаясь. Всё остальное время остров оставался одиноким царством кроликов, уток и ондатр — никому не нужный кусок земли.

Ничего сложного не было в том, чтобы пройти вдоль берега и подняться по траве к храму, но Бетти снова застыла в нерешительности, не окликая близнецов. В темноте тускло мерцали неясные очертания портика. Когда девочка стала вглядываться пристальнее, он вообще будто бы растворился в ночи, как мираж. До храма оставалось футов сто, но еще ближе, посреди лужайки, виднелся куст, которого она не помнила. Вернее, ей казалось, что он должен был расти ближе к берегу. И деревья выглядели не такими, как обычно: крона дуба напоминала гигантский гриб, вяз был слишком растрёпанным, и вместе, в своей странности, они походили на двух сраных заговорщиков, обсуждающих план убийства. В тот момент, когда Бетти протянула руку, чтобы коснуться перил, утка снова закричала — неприятно, резко, с интонацией почти человеческой. От этого звука дерьмо могло примёрзнуть к стулу. Конечно, ее удерживала крутизна склона и тот факт, что в походе к храму было мало смысла. Но решение уже созрело. Она пошла, балансируя на кочках, и перед тем, как начать подъем, остановилась, чтобы вытереть вспотевшие ладони о платье.

Бетти направилась прямо к храму, сделала семь или восемь шагов и уже собиралась выкрикнуть имена, когда куст, стоявший прямо у нее на пути — тот самый, который должен был расти ближе к берегу, — начал как бы ломаться, расщепляться и внезапно раздвоился. Он менял форму сложным, тошнотворным образом, истончаясь у основания и вырастая колонной высотой около двух метров. Бетти замерла бы на месте, если бы не была уверена, что это всего-навсего куст и что все происходящее — лишь оптический обман, тупая игра теней. Но, сделав еще пару шагов, она поняла: черт, это не игра. «Колонной» оказалась человеческая фигура. Фигура, которая теперь пятилась от нее, растворяясь в густой тени под деревьями. Оставшееся чернеть на земле пятно тоже было, как выяснилось, человеческой фигурой, и оно тоже начало менять форму — фигура села и окликнула ее по имени.

— Бетти?

Беспомощный, сдавленный голос принадлежал Линде — это его она приняла за тот долбаный утиный крик, — и через долю секунды девочка поняла всё. Ее чуть не вырвало от отвращения и страха. К горлу подкатил ком желчи. Более крупная фигура возникла вновь, огибала поляну по краю и направлялась к берегу, туда, откуда только что пришла Бетти. Нужно было помочь Линде, но она не могла отвести взгляда от тени, исчезавшей за поворотом тропы. Еще долго были слышны шаги человека, удалявшегося по направлению к дому — быстрые, почти бегущие, но уверенные, шаги того, кто знает дорогу. У Бетти не было ни тени сомнения. Она могла описать его. Она могла описать что угодно, черт побери. Ведь на свете вообще не было ничего такого, чего она не сумела бы описать, если бы захотела.

Наконец, опустившись на колени рядом с девочкой, она спросила:

— Линда, ты цела? Боже, скажи, что ты цела.

Она тронула знакомаю за плечо, попыталась нащупать в темноте ее ладонь, ухватить хоть что-то живое. Линда сидела, обхватив себя руками, низко склонив голову и слегка раскачиваясь, как заведённая кукла с севшей батарейкой. Голос ее звучал слабо и искажённо, словно ей мешала говорить какая-то слизь, забившая горло — может, слёзы, может, слюна, может, что похуже.

— Прости, я не... Прости... — пробормотала она и откашлялась с влажным, рвущимся звуком.

— Кто это был? — прошипела Бетти и, не дожидаясь ответа, со всем спокойствием, на которое была способна в тот гребаный момент, добавила: — Я видела его. Я видела его своими глазами, ясно как божий день.

— Да, — покорно согласилась Линда, и это «да» было как удар ножом в сердце — подтверждение, что она не ошиблась, что все ее подозрения имели под собой твердую, реальную почву.

Во второй раз за сегодняшний вечер Бетти испытала прилив нежности к этой девчонке. Они оказались в одной лодке, на самом краю, перед лицом настоящего кошмара. Это сблизило их. Она попыталась обнять девочку и прижать к себе, но тело ее оказалось костлявым и неподатливым. Не разжимая рук, Линда продолжала раскачиваться взад и вперёд, словно молясь какому-то темному богу.

— Это ведь был он, не так ли? — настаивала Бетти, и ее голос дрожал от едва сдерживаемого возбуждения.

Медленный кивок Линды она скорее почувствовала, чем увидела. А может, то был просто долгий, протяжный выдох, вырвавшийся из самой глубины души.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Линда тем же слабым, послушным голосом выговорила:

— Да. Он.

Бетти вдруг отчаянно захотелось, чтобы она произнесла его имя. Требовалось заверить это долбаное преступление печатью, проклятием жертвы, окончательно решить судьбу ублюдка магическим заклинанием произнесённого вслух имени. Как в сказках, которые она, блядь, больше не писала.

— Линда, — прошептала Бетти, ощущая странное возбуждение. — Линда, кто это был?

Девочка перестала раскачиваться. Теперь на острове все замерло, будто сама природа затаила дыхание. Не меняя позы, Линда слегка отстранилась или пожала плечами — отчасти, возможно, чтобы уйти от ответа, отчасти чтобы сбросить с себя руки Бетти. Отвернулась, уставилась в пустоту над озером. Вероятно, она собиралась заговорить, пуститься в долгие, путаные объяснения, в ходе которых надеялась разобраться в собственных гребаных чувствах, превозмочь немоту и выразить нечто, вызывавшее у нее и ужас, и стыд, и радость одновременно. Отворачиваясь, она, может быть, не намеревалась отстраняться, а хотела лишь взять себя в руки, собраться, чтобы выговориться наконец перед единственным существом, которому здесь можно довериться — перед Бетти. Возможно, Линда уже набрала воздуха и открыла рот. Но это не имело значения, потому что Бетти перебила ее, и шанс был упущен. Сколько же секунд прошло? Тридцать? Сорок пять? У нее не хватило терпения ждать — ведь все сходилось, складывалось как чертов пазл. И это было ее собственное открытие. Ее история. Ее рассказ, который сам собой обретал очертания и материализовался в голове, как готовый текст, который оставалось только переписать на бумагу.

— Это был Рэйф, ведь правда?

Маньяк. Ей чертовски хотелось произнести это слово — оно было почти физически приятным.

Линда ничего не ответила. Не пошевелилась. Вообще ни хрена.

Бетти повторила вопрос, но на сей раз с непреклонно утвердительной интонацией. Теперь это была констатация долбаного факта.

— Это был Рэйф.

Хотя Линда оставалась неподвижной и продолжала молчать, что-то определенно стало меняться в ней. Кожа на ее руках, которую Бетти сжимала в своей, потеплела, сделалась почти горячей, как у больной лихорадкой; из горла вырвался сдавленный звук — не то всхлип, не то кашель, — будто по мышцам гортани пробежала волна конвульсий.

Бетти произнесла снова — теперь уже одно слово, разбивая затянувшееся молчание:

— Рэйф.

Где-то на середине озера послышался смачный шлепок выпрыгнувшей из воды рыбы — чёткий, одиночный звук на фоне полнейшей тишины; даже ветер стих окончательно, и листья замерли. Ни в кронах, ни в траве теперь не было ничего пугающего, только покой и звенящая пустота. Наконец Линда медленно повернулась к Бетти.

— Ты же видела его, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Просто констатация.

— Как он мог! — застонала Бетти, и в ее голосе зазвучали слёзы, хотя глаза оставались сухими. — Как он, блядь, посмел!

Линда скрестила руки на груди и стиснула пальцы, как будто пыталась удержать что-то внутри, не дать этому чему-то вырваться наружу. Ее неопределенный ответ можно было толковать как угодно: «Ты же сама видела его». Ни подтверждения, ни отрицания. Чистая, дистиллированная двусмысленность.

Бетти придвинулась ближе и накрыла своей ладонью руку Линды.

— Ты ведь еще не знаешь, что произошло в библиотеке перед ужином. Сразу после того, как мы с тобой поговорили. Он напал на мою сестру. Если бы я не вошла, я даже думать не хочу, чем бы это кончилось. Он... он вытворял с ней такие вещи... — Бетти запнулась, подбирая слова, но ничего более точного, чем «такие вещи», не нашла. Все остальное было слишком мерзким, чтобы облекать это в звуки.

Как бы ни сблизились они теперь, Бетти трудно было понять что-либо по лицу Линды — смутный тёмный овал не выражал ни хера. Но она чувствовала: девчонка слушает ее вполуха, и это подтвердилось, когда та перебила ее, повторив:

— Но ты же видела его. Ты на самом деле его видела? Ты уверена?

— Конечно, блядь, видела. Так же ясно, как белым днём, с расстояния в десять футов. Это он. Рэйф Кэмерон. Клянусь.

Несмотря на то что ночь была тёплой — градусов двадцать, не меньше, — Линда начала дрожать. Ее колотило так, будто она стояла голой на морозе. Бетти пожалела, что ей нечего снять с себя, чтобы накинуть кузине на плечи. Она сидела в одном муслиновом платье, под которым была только тонкая майка — ни черта путного.

— Видишь ли, он подошёл сзади, — сказала Линда, и ее голос стал ровным, почти механическим, как будто она давала показания в полицейском участке. — Повалил на землю и... и потом... откинул мне голову назад и закрыл глаза рукой. Я, в сущности, ничего не видела. Только слышала. И чувствовала.

— О, Линда! — Бетти протянула руку, нащупала ее лицо, погладила по щеке. Щека была сухой, но Бетти знала: это ненадолго, этот гребаный шок пройдет, и слезы придут позже. — Послушай меня. Я не могла ошибиться. Я знаю его всю свою жизнь, и я видела его силуэт, его походку. Это был он. Сто процентов.

— Да? — Голос Линды дрогнул. — Сама-то я не уверена. Наверное, я могла бы узнать его по голосу, но он... он почти не говорил.

— А что он сказал?

— Ничего. То есть ничего членораздельного. Просто мычал что-то, тяжело дышал, кряхтел. И я ничего не видела. И не могу ничего сказать наверняка. Темно было — хоть глаз выколи. Он закрыл мне глаза своей вонючей ладонью.

— Зато я могу. И скажу. — Бетти произнесла это твердо. — Я скажу всем.

Вот так здесь, у озера, и определились выводы, которые в ближайшие дни получат широкую огласку и пожнут страшные, кровавые плоды. Бетти демонстрировала непоколебимую уверенность — слишком громкую, слишком настойчивую, почти истеричную, а ее знакомая — неуверенность и сомнения.

Но Линде большего и не требовалось. Она всегда умела укрыться под маской смущённой жертвы, брошенного ребёнка, бедной девочки, у которой развод родителей выбил почву из-под ног. Она позволяла себе купаться в сочувствии и чувстве вины окружавших ее взрослых: как же мы допустили, чтобы ребенок оказался в такой ситуации? Линде не было надобности помогать следователям, она этого и не делала. Бетти подарила ей шанс на блюдечке с голубой каемочкой, и она инстинктивно ухватилась за него; даже не ухватилась, а просто согласилась принять, как принимают бесплатный подарок. Ей нужно было лишь молчать, создавая фон для пылкой уверенности Бетти. Линде не приходилось лгать, смотреть в глаза предполагаемому насильнику и набираться смелости, чтобы бросить обвинение — всю эту грязную работу, без злого умысла, а даже с каким-то невротическим восторгом проделывала за нее младшая Бетти. Линде оставалось лишь обойти правду молчанием, оттолкнуть ее, навсегда забыть — не требовалось даже заставлять себя поверить в чужую сказку.

Верить нужно было лишь в то, что она ни в чём не уверена. Линда ничего не видела, ей закрыли глаза рукой, она была до смерти напугана и не могла сказать наверняка.

Бетти всегда была рядом, чтобы помочь. Что касалось ее самой, то у нее всё отлично сходилось: ужасное настоящее идеально дополняло недавнее прошлое. События, свидетельницей которых она оказалась в библиотеке, стали предвестьем беды, обрушившейся на знакомую. Ах, если бы эта девочка была чуть менее невинна, чуть менее глупа! Но всё представлялось ей слишком ясным и не могло быть ничем иным, кроме того, что она утверждала. Она укоряла себя за ребяческое предположение, будто Рэйф ограничится в своих грязных притязаниях одной Адель. О чём она только думала, мать твою! В конце концов, он же маньяк. Ему сойдёт любая девчонка. И то, что он напал на самую беззащитную — на хрупкую Линду, храбро бродившую в темноте по незнакомому острову в поисках братьев, — было закономерно, даже неизбежно. Бетти и сама могла оказаться его жертвой, иди она чуть-чуть помедленнее. Эта мысль еще больше распаляла ее и подпитывала праведный, почти священный гнев. Если несчастная Линда не в состоянии обнародовать истину, значит, она, Бетти, сделает это за нее.

По прошествии нескольких дней — или недель? — безупречно гладкая поверхность ее убеждённости начала там и сям покрываться пятнышками, тонкими, как волосок, трещинками. И когда это происходило — не так уж часто, раз или два, — у Бетти что-то словно бы проваливалось внутри, и она начинала осознавать: всё, что ей известно, — это не факты или не только факты, а умозаключения, построенные на догадках и домыслах.

Она не могла точно рассмотреть всё — было слишком темно. Даже лицо Линды, находившейся в полуметре от нее, представлялось лишь расплывчатым овалом, а того человека она видела издалека и со спины. Однако разглядеть его всё же можно было. Очертания, манера двигаться были знакомы до боли. Ее глаза подтверждали то, что она знала и пережила за предыдущие часы. Истина вытекала из симметрии, диктовавшейся здравым смыслом. Истина руководила зрением. Поэтому, когда Бетти говорила: «Я видела его», — она была искренна и правдива настолько же, насколько и одержима. То, что она имела в виду, было гораздо сложнее, чем то, что другие хотели от нее услышать, и не по себе ей становилось именно оттого, что она не могла донести до слушателей все эти чертовы нюансы. Да она всерьёз и не пыталась. Для этого у нее не было ни возможности, ни времени.

За два дня, да нет же, всего за несколько часов события приняли такой безумный оборот, что вышли из-под ее контроля. Слова Бетти привели в действие страшные, разрушительные силы в этом знакомом, чертовски живописном городке. Можно было подумать, что полицейские, эти стражи порядка в форме, всё это время сидели в засаде, укрывшись за фасадами симпатичных мирных зданий, в ожидании катастрофы, которая неминуемо должна была разразиться. Они знали свое дело, знали, чего хотят и как этого достичь. Бетти спрашивали снова и снова, и, по мере того как она бесконечно повторяла свои ответы, бремя логики все больше давило на нее своей чугунной задницей: раз уж она это сказала, то должна, мать твою, неукоснительно придерживаться своих слов. Стоило сделать малейшее отступление — и на мудрых, взрослых лицах появлялись морщины неодобрения, и она сразу ощущала этот убийственный холодок утраты расположения. Девочка была одержима желанием угодить им и быстро усвоила урок: малейшие ее оговорки могут разрушить весь процесс, который она сама, своими руками, инициировала.

Она напоминала невесту, которую с каждым днем, приближающим свадьбу, всё больше одолевают мучительные сомнения, но она уже не смеет высказать их вслух, потому что сама потратила столько сил, времени и нервов на эти бесконечные приготовления. Счастье и покой слишком многих хороших людей могут оказаться под угрозой. Единственный способ развеять внутреннюю тревогу — это вместе с остальными окунуться в радостные хлопоты. Бетти не хотела отменять заключенное негласное соглашение. У нее не хватило бы смелости отказаться от своих слов после того, как она произнесла их с такой абсолютной уверенностью, после двух или трех дней терпеливых и доброжелательных допросов. Однако ей отчаянно хотелось бы уточнить или углубить то, что она имела в виду под словом «видела», потому что она, честно говоря, не столько видела, сколько знала. После этого она могла бы предоставить следователям самим решать, примут ли они к рассмотрению такого рода виденье или пошлют его куда подальше.

Но подобные колебания не находили поддержки — ее решительно возвращали к первоначальным показаниям. «Неужели ты всего лишь глупая девчонка, — можно было прочесть по их лицам, — которая заставляет всех зря терять время?» Они предпочитали простое, без затей, толкование ее свидетельства, решив, что было достаточно светло, поскольку на небе высыпали звезды и облака отражали свет уличных фонарей соседнего городка. Так что: либо она видела — либо не видела. Третьего, блядь, не дано. Прямо следователи этого не говорили, но ледяная сухость их тона предполагала именно такой бинарный выбор. И в такие минуты, чувствуя их холодность, Бетти ломалась, сдавалась, ее вновь охватывал прежний энтузиазм, и она повторяла как заведенная: «Я видела его, я знаю, что видела его», — после чего успокаивалась, чувствуя, что лишь подтверждает уже известные всем факты.

Ей никогда не будет дано утешиться мыслью, будто на нее оказывали давление или запугивали. Этого не было. Она сама загнала себя в ловушку, в лабиринт собственной конструкции, и была слишком юна, слишком переполнена благоговейным ужасом, слишком, мать ее, угодлива, чтобы настоять на своем или просто отступить в сторону. Ей недостало то ли душевной широты, то ли элементарной зрелости, чтобы обрести необходимую независимость духа. Еще тогда, на острове, она не сомневалась, но теперь требовательное окружение плотно обступило ее со всех сторон и смотрело выжидательно, как свора голодных псов. Бетти не посмела бы разочаровать этих людей. Побороть сомнения можно было, лишь сплачиваясь с ними всё теснее, неукоснительно придерживаясь того, во что, как ей казалось, она верила, гоня прочь всё лишнее, снова и снова повторяя свои показания — только это давало возможность избавиться от тошнотворной мысли о том вреде, который она причиняет. Когда дело было закончено, приговор вынесен и полицейские начали расходиться, лишь способная безжалостно всё забывать своенравная юность какое-то время еще защищала ее от себя самой.

— Зато я могу! И скажу!

Несколько минут они сидели молча, потом не перестававшая до этого дрожать Линда начала понемногу успокаиваться. Бетти понимала, что знакомую нужно отвести домой, но ей до жути не хотелось прерывать этот момент странной, жутковатой близости — она продолжала обнимать ее за плечи, а Линда, кажется, уже не противилась. Далеко за озером они заметили пунктирные вспышки света — кто-то шел по аллее с фонарем или с телефоном на полной яркости, — но никак не отреагировали, будто это их не касалось. Когда же Линда наконец заговорила, ее голос был задумчивым, нерешительным, как у человека, только что очнувшегося от гипноза.

— Но это же противоречит здравому смыслу. Он — сын... ну, Рэйф, он сын Уорда. Зачем ему это? Вряд ли это мог быть он. Это просто не укладывается в голове.

— Ты бы не говорила так, если бы оказалась вместе со мной в библиотеке, — резко оборвала ее Бетти. — Или если бы увидела, как он смотрел на меня потом, за ужином. В его глазах была такая ненависть, какой ты в жизни не видела. Чистое, концентрированное зло.

Линда вздохнула и медленно покачала головой, как будто нехотя примиряясь с тем, во что было почти невозможно поверить.

Девочки снова замолчали. Они могли бы сидеть там и дольше, если бы не проклятая сырость — хотя росы еще не было, трава уже начинала холодить ноги, потому что облака рассеялись на хрен и похолодало градуса на три.

Когда Бетти шёпотом спросила: «Ты можешь идти?» — Линда храбро кивнула. Бетти помогла ей встать — ноги у Линды подкашивались, как у новорожденного олененка, — и они, спотыкаясь, направились через поляну к мосту. Сначала они держались за руки, потом Линда практически навалилась на плечо Бетти всем своим весом. И только когда они дошли до подножия холма, Линду прорвало — она разрыдалась громко, судорожно, всем телом, сквозь слёзы пытаясь выдавить:

— Я не могу... я слишком слаба... ноги не держат.

«Наверное, лучше сбегать домой за подмогой», — пронеслось в голове у Бетти. Она уже хотела сказать это Линде и усадить ее на холодную землю, как вдруг они услышали голоса, доносившиеся сверху, с моста, и вслед за этим в глаза им ударил ослепительно яркий луч — электрический фонарь, кто-то светил прямо в лицо, без всякого предупреждения.

— Это чудо, — прошептала Бетти, узнав голос Леона. Тот несколькими быстрыми, размашистыми шагами преодолел разделявшее их расстояние и, даже не спросив, что, блядь, здесь произошло, подхватил Линду на руки, словно та была маленьким ребенком.

Издалека доносился чуть сиплый от тревоги голос Адель, но никто не удосужился ответить. Неся Линду на руках, Леон удалялся с такой скоростью, что Бетти едва поспевала за ним, почти бегом. Однако прежде чем они добрались до гравийной аллеи и Леон поставил Линду на ноги, Бетти уже начала описывать ему события именно так, как она их увидела — быстро, взахлёб, с подробностями, которых, может, и не было, и с уверенностью настоящего прокурора, которая не имела под собой твердой почвы, но звучала как окончательный, обжалованию не подлежащий приговор.