𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Каким бы изящным ни казался этот дом в стиле гребаного неоготического возрождения, как бы красиво он ни доминировал над парком, стены его не были столь же мощными, как у той феодальной херни, на месте которой его отгрохали. Глухая, непреходящая тишина, которая веками владела старым зданием, лишь изредка наведывалась в дом Кэмеронов. Но сейчас, закрыв входную дверь за всеми этими сбившимися в кучу людьми и медленно пересекая холл, Роуз Кэмерон в полной мере ощутила эту гнетущую тяжесть — как будто кто-то навалил ей на плечи мешок с мокрым песком.

Полли с помощницами, наверное, ещё доедали на кухне десерт, не зная, что в столовой уже никого нет, все разбежались искать этих долбаных близнецов. Ни единого звука во всём доме — ни шагов, ни голосов, ни даже обычного жужжания холодильника. Толстые стены, их деревянная обшивка, претенциозная массивность новой лепнины, гигантская железная подставка для дров у камина, жерла сложенных из нового светлого камня очагов — всё это с размахом, как в каком-то ебаном замке из фильмов про вампиров. Роуз догадывалась, что её покойный свёкор, старый Кэмерон, хотел создать атмосферу основательности и семейных традиций. Человек, всю жизнь изобретавший чёртовы замки и болты, знал цену частной жизни. Проникновение внешних шумов исключалось полностью — в этом доме не было слышно ни машин с шоссе, ни лающих собак, ни даже чёртовых комаров. И даже внутренние звуки — кашель, шаги, всхлипы — скрадывались, а порой и вовсе пропадали, словно их глотала какая-то невидимая пасть.

Роуз тихо вздохнула — раз, другой. Она стояла, положив руку на телефонную трубку, которая лежала на кованом столике у двери в библиотеку. Прежде чем её соединят с местным констеблем, этим деревенским копом с усами, который больше походил на продавца кормов для скота, придётся поговорить с его женой. Баба была та ещё болтушка, любила поболтать о курах, яйцах, о ценах на комбикорм, о лисах, о том, как хрупкие картонные коробки разваливаются в самый неподходящий момент. А сам констебль, когда наконец подходил к телефону, в своём застегнутом на все пуговицы мундире, разговаривал со всеми в доверительно-покровительственной манере, изрекая банальности, которые ему казались глубокими откровениями: «Начался дождь — жди ливня», «Праздным рукам чёрт работу находит», «Паршивая овца всё стадо портит». Ходили слухи, что до того, как поступить в полицию и отрастить эти дурацкие усы, он был профсоюзным деятелем. Кто-то даже видел, как во время всеобщей забастовки он раздавал листовки на вокзале — натуральный радикал, мать его.

И вообще — чего ждать от этого клоуна? Пока он будет рассказывать ей, что мальчишки они и есть мальчишки, пока начнёт созваниваться с полдюжиной местных мужиков, чтобы поднять их с диванов и отправить на поиски, пройдёт не меньше часа. А к тому времени близнецы сами вернутся, перепуганные ночной темнотой и собственными глупыми фантазиями. Если честно признаться, Роуз думала вовсе не о мальчишках. Её мысли крутились вокруг их матери — её сестры Гермионы, вернее, вокруг её реинкарнации в гибкой, извивающейся фигурке Линды. Когда, встав из-за стола, Роуз подошла утешить девчонку, её неприятно поразило собственное чувство обиды. И чем сильнее оно становилось, тем больше она суетилась вокруг Линды, чтобы скрыть это дерьмо. Лицо у племянницы, конечно, было исцарапано, и ссадина выглядела устрашающе, хотя она дралась всего с какими-то девятилетними мальчишками. Но Роуз не могла отделаться от привычной враждебности. Не Линду, а Гермиону она утешала этим вечером — ту самую сестру, которая вечно тянула одеяло на себя, мастерицу устраивать представления, её она прижимала к своей груди. И как в старые добрые времена, чем больше Роуз раздражалась, тем заботливее становилась — до тошноты. А когда Бетти нашла письмо мальчишек, именно эта давняя, тлеющая враждебность заставила Роуз обрушиться на неё с необычной суровостью. Как это несправедливо — но кто сказал, что жизнь справедлива? Мысль о том, что Бетти — или кто-нибудь другой, кто моложе, — вскроет конверт и, нарочно помедлив, чтобы накалить обстановку, начнёт читать его вслух, превратившись в главную героиню драмы, оживила старые воспоминания и вызвала совсем не великодушные чувства.

Всё их детство Гермиона без умолку болтала, выделывала фокусы, при каждом удобном случае выставляла себя напоказ, не думая о том — как полагала её угрюмая, вечно молчаливая старшая сестра, — насколько нелепо и жалко она выглядит со стороны. Всегда находились взрослые, которые поощряли это безудержное самолюбование. И даже в том знаменитом эпизоде, когда одиннадцатилетняя Роуз уже начала вырабатывать свой характер — повергла в шок полную комнату гостей, выскочив сквозь закрытое французское окно и порезав руку так, что хлынувшая кровь оставила на белом платье стоявшей рядом девочки алый букет, главным персонажем драмы опять оказалась девятилетняя Гермиона, с которой случился припадок. Пока всеми забытая Роуз лежала на полу в тени дивана и их дядюшка-врач профессионально накладывал ей жгут, дюжина родственников суетилась вокруг её сестры, стараясь успокоить. Вот и теперь Гермиона где-то в Нью-Йорке, резвится с каким-то радиоведущим, а Роуз должна заботиться о её детях. Горбатого могила исправит, как сказал бы констебль Уокинс.

Надо признать: Линда матери ни в чём не уступает. После прочтения письма она своим театральным уходом легко переиграла братьев с их побегом. «Мама меня убьёт» — сказала она, и это было чистой воды представление. Именно характер матери она и переняла. Можно держать пари на что угодно: после того как близнецов найдут — перепуганных, грязных, голодных, — Линду придётся искать ещё очень долго. Из-за своей непомерной самовлюблённости она будет прятаться где-нибудь в темноте столько, сколько нужно, чтобы все прониклись её надуманным горем, а потом ликовали при её картинном появлении. Всё внимание — исключительно ей. Сегодня днём, ещё лёжа в постели с мокрым полотенцем на лбу, Роуз догадалась: Линда хочет сорвать спектакль Бетти. Она укрепилась в своём подозрении, увидев разорванную афишу на мольберте в детской. Бетти, как и следовало ожидать, ушла бродить по парку, горюя, и найти её было невозможно. Как же похожа Линда на Гермиону — остаться невинной, спровоцировав других на саморазрушительный поступок.

Роуз стояла в нерешительности посреди холла, не зная, в какой комнате ей хочется сейчас оказаться, и напряжённо вслушивалась в тишину. Если честно признаться, она была рада, что не слышит ничьих голосов. Побег мальчишек — буря в стакане воды. Гермиона снова навязывала ей свою жизнь, свою драму. Не было никаких оснований опасаться за судьбу близнецов. Вряд ли они пойдут к реке — чертовски боятся воды после того, как Нил чуть не утонул в прошлом году. Скорее всего, скоро устанут и вернутся домой сами, жалкие и сонные. Роуз окружала непроницаемая стена тишины, звеневшая в ушах — этот звон то взмывал вверх, то ухал вниз, повинуясь какому-то неведомому ритму. Она сняла руку с телефонной трубки, потерла лоб — никаких признаков оживления того зверька в голове, предвещающего мигрень, слава богу и за это, — и направилась в гостиную.

Ещё одной причиной, по которой не стоило беспокоить констебля Уокинса, было то, что вскоре должен позвонить Уорд — её муж. Он всегда звонил в это время из своего офиса в городе, когда оставался ночевать там. Сначала его помощник соединялся с телефонисткой, потом Роуз слышала гнусавый голос этого молодого придурка, и наконец — голос мужа, сидящего за огромным столом в кабинете с высокими потолками. В том, что Уорд работает допоздна, она не сомневалась, но знала и то, что он не ночует в своём клубе, и он знал, что она это знает. Однако тут не о чем было говорить. Слишком о многом пришлось бы говорить, а они оба одинаково боялись любых конфликтов. Регулярность его вечерних звонков — при том что она не верила ни единому его оправданию — устраивала обоих. Если его притворство и было данью общепринятому лицемерию, Роуз допускала, что это приносит свою пользу. В её жизни существовали другие радости: дом, парк, сад и, главное, пасынок Рэйф, который хотя бы делал вид, что уважает её. Роуз была твердо намерена сохранить всё это ценой поддержания мнимого мира с Уордом. Она скучала не столько по нему самому, сколько по его голосу в телефонной трубке. Пусть он постоянно врал и едва ли любил её, она всё равно ценила его внимание — ведь ему приходилось искусно придумывать отговорки, чтобы проявлять заботу о ней. Его уловки были формой признания важности сохранения их брака. Это было жалко и в то же время странно утешало.

Несправедливо обиженный ребёнок — это она в детстве, и несправедливо обиженная жена — теперь. Впрочем, Роуз не чувствовала себя настолько несчастной, насколько могла бы. Первая роль подготовила её ко второй. Задержавшись в дверях гостиной, она отметила, что стаканы со следами шоколадного коктейля Пола Маршалла всё ещё не убраны, а французские окна, выходящие в сад, по-прежнему открыты. Слабый ветерок шевелил сухие цветы в вазе на каминной полке. Два-три мотылька кружили возле лампы на старом клавесине, на котором никто не играл уже лет двадцать, но который полировали каждую неделю. Сыграет ли на нём кто-нибудь когда-нибудь? Эти ночные твари, безрассудно летящие на свет, туда, где они легко могут стать добычей летучих мышей или просто сгореть заживо, представляли собой одну из тех тайн, само существование которых доставляло Роуз странное удовольствие. Она предпочитала не доискиваться объяснений. Однажды на каком-то приёме какой-то учёный-ботаник, пытаясь поддержать беседу, указал на мотыльков, вившихся вокруг канделябра, и сказал, что визуально эти букашки представляют, будто за светом, который их притягивает, находится зона ещё более густой темноты. Повинуясь инстинкту, они ищут это самое тёмное место по ту сторону света — хотя темнота в данном случае иллюзия. Роуз показалось, что это полная херня. Как может кто бы то ни было полагать, будто способен видеть мир глазами насекомого? Не всё сущее имеет причину; утверждать противоположное — значит вмешиваться в работу природы, а это бессмысленно и даже небезопасно. Есть вещи, которые просто существуют. Например, её брак. Или эта дурацкая люстра.

Она не желала знать, почему Уорд столько ночей проводит в городе — и не хотела, чтобы ей об этом говорили. Точно так же не желала она вдаваться в детали его работы, которая удерживала его допоздна. Несколько месяцев назад, вскоре после Рождества, она зашла в библиотеку разбудить мужа после дневного сна и увидела на столе открытую папку с бумагами. Из простого супружеского любопытства — её мало интересовали деловые расклады, но любопытство есть любопытство — она заглянула в неё. Там были списки: результаты каких-то опросов, графики, диаграммы. Крупные заголовки: «Стратегическое планирование», «Корпоративное лоббирование», «Анализ рисков». Противоположная страница была исписана мелким почерком Уорда. Куски текста, выведенные коричневыми чернилами его каллиграфическим почерком, перемежались цифрами. Наиболее часто повторялось слово «контракты» и названия нескольких сенаторов. Она тогда ещё не разбудила его — он спал, тихо посапывая с присвистом, и его дыхание смешивалось с чириканьем зимней птицы за окном. Водянистый солнечный свет покрывал рябью книжные корешки, в воздухе стоял запах тёплой пыли. Роуз подошла к окну и стала всматриваться вдаль, стараясь разглядеть птицу среди голых ветвей дубов, черневших на фоне неба. Она понимала: эти его бюрократические расчёты — часть работы. Конечно, существуют меры предосторожности, которые правительство принимает, чтобы застраховаться от будущего. Однако эти холодные цифры были для неё чужеродными. Уорд, защитник семьи, гарант её спокойствия, должен быть не здесь, не в этом. Но какие-то контракты, лоббирование, политические расклады — всё это казалось ей глупостью и самонадеянностью. Позже, когда он проснулся, он заворчал, потянулся, чтобы захлопнуть папку, потом передумал, притянул её руку к губам и сухо поцеловал. И ничего не сказал.

Теперь Роуз подумала, что не будет закрывать окна, и уселась в угол огромного, продавленного дивана. Нельзя сказать, чтобы она ждала — скорее, прислушивалась к собственным ощущениям. Никто из тех, кого она знала, не обладал её умением сколь угодно долго оставаться в неподвижности — даже не глядя в книгу, а лишь медленно бродя по своим мыслям, как по запущенному саду, где за каждым поворотом может таиться осиное гнездо или старая жаба. Подобное терпение она выработала за долгие годы постоянного ожидания приступов мигрени. Суета, сосредоточенность на чём-либо, чтение, разглядывание, желание — всему этому следовало противопоставить свободный полёт ассоциаций, чтобы минуты спрессовывались.

Сидя неподвижно, Роуз чувствовала, как ночной ветерок шевелит подол её платья вокруг щиколоток. И детство постепенно становилось таким же осязаемым, как прикосновение шёлка. Оно обретало вкус, звучание, запах, сливалось в единое целое — без сомнения, нечто большее, чем просто настроение. В комнате незримо присутствовала она сама — десятилетняя Роуз, глядящая откуда-то сверху печальная девочка, ещё более тихая и замкнутая, чем Бетти, эта вечно злая девчонка из прачечной. Девочка, скитавшаяся по пустым пространствам времени, дома, коридорам, и вечно изумлённая тем, что этот век, двадцать первый, только только начался, а она всё ещё здесь. Как это было на неё похоже — сидеть в комнате, ни в чём не участвуя, только наблюдая. Этот призрак вызвали к жизни не подражание Линды её матери Гермионе, не непостижимые двойняшки, исчезнувшие в ночи. Это было медленное сворачивание в скорлупу, отступление в закрытую нишу перед тем, как Рэйф окончательно станет взрослым и покинет дом — или перед тем, как Адель, эта дочь экономки, которую Уорд спонсирует, наконец перестанет быть частью их жизни. Роуз чувствовала, как что-то заканчивается. Она не была дурой и понимала: то, о чём она думает как о собственном конце, на самом деле — лишь жалость к себе, возрастная распущенность.

Рэйф закончит юридическую школу, уедет, будет строить карьеру. Адель, может быть, получит диплом и исчезнет. А она, Роуз, останется одна с Уордом, который звонит по вечерам и врёт про совещания. Годы и усталость вернут ей мужа — они ничего не скажут друг другу, стоит ли? И вот призрак её собственного детства растекается по комнате, чтобы напомнить ей об ограниченности земного срока. Как быстро закончилась жизнь! Она не была ни тяжёлой, ни пустой, но определённо оказалась слишком короткой. И безжалостной.

Эти банальные открытия не особенно огорчали Роуз. Она парила над ними, безучастно глядя на свои гуляющие мысли. Хорошо бы высадить вдоль дорожки, ведущей к бассейну, цикламены. Рэйф, вечно этот мальчик с его амбициями, уговаривал её построить беседку и обсадить её глициниями: ему нравилось, как они цветут, нравился их запах. Но к тому времени, когда глицинии увьют беседку, Роуз с Уордом уже, наверное, будут не в состоянии ей любоваться. История закончится. Вспомнила, что во время ужина заметила во взгляде Рэйфа какой-то странный, маниакальный блеск. Не покуривает ли он чего покрепче? Рэйф ей не был родным, но она желала ему добра, хотя и считала, что Уорд слишком много в него вкладывает. Рэйф учился на юриста, подавал надежды, и Уорд оплачивал его учёбу — это было понятно, свой сын. Но когда он ещё и за Адель, эту девчонку из прачечной, взялся платить — это уже было чересчур.

Роуз не понимала, что Уорд нашёл в этой Адель. Худая, вечно злая, курит как паровоз, а он вдруг решил оплатить ей колледж. На гуманитарный факультет, ни много ни мало. Роуз подозревала, что это какая-то игра — может, Уорд хотел выставить себя благодетелем, а может, Рэйфу было нужно, чтобы эта девчонка была рядом. Но Адель была неблагодарной — вечно дулась, огрызалась, и Роуз уже жалела, что согласилась на это спонсорство. Ничего хорошего из этого не выйдет, как она часто повторяла.

Однако Бетти во время ужина вела себя недопустимо по отношению к Рэйфу. Если она тоже затаила против него обиду — в этом нет ничего удивительного, Роуз разделяла чувства этой девчонки. Но выражать их в открытую — неприлично. Кстати об ужине — как ловко всё уладил Пол Маршалл. Может, он подходящая кандидатура для кого-то? Жаль, конечно, что у него такая внешность: верхняя половина лица похожа на захламлённую квартиру. Вероятно, с годами эти грубые черты будут просто выглядеть морщинистыми. И этот подбородок — как клин сыра, треугольный осколок шоколада. Если он действительно собирается расширять свой шоколадный бизнес на всю страну, это сулит баснословное богатство. Но Адель, усвоившая в колледже основы современного снобизма, считает человека с дипломом химика неполноценным. Это её собственные слова. Три года она торчала в университете за деньги Уорда, читая книги, которые могла бы прочитать и дома. Как это чтение — обычное чтение, которое другие люди считают лишь отдыхом и развлечением, — могло внушить Адель мысль о её собственном превосходстве над остальными? И химик может оказаться полезным. А этот Маршалл даже придумал, как делать шоколад практически из ничего, с минимальным содержанием какао. Прозвучало это вульгарно, когда он рассказывал про свой «Амо», но какой комфорт, какая беззаботная жизнь может проистечь из этих дешёвых лакомств? Адель не хочет смотреть правде в глаза.

Прошло не меньше получаса, пока обрывки воспоминаний, суждений, смутных решений и вопросов тихо копошились в мозгу Роуз, прежде чем она отважилась сменить позу. Из-за скрипа старых пружин дивана она не услышала, как часы на камине пробили четверть одиннадцатого. По тому, как вдруг хлопнуло окно, она поняла: ветер усиливается. Она снова впала в полузабытьё — не сон, а такое пограничное состояние, когда сознание плывёт, как по тёплой воде. Чуть позже её потревожила Полли, которая пришла с помощницами убрать в гостиной — звон посуды, шарканье швабр, сдержанные голоса. Потом звуки затихли. Роуз вновь отправилась скитаться по извилистым дорогам своих грёз и ассоциаций, избегая всего неожиданного и неприятного, как умеют делать лишь люди, наученные горьким опытом многолетних мигреней.

Когда зазвонил телефон, она без испуга и удивления встала — тихо, не мешкая прошла в холл. Сняла трубку старого, ещё дискового аппарата, пахнущего пластмассой и пылью, и привычным, почти автоматическим голосом ответила:

— Дом Кэмеронов.

Сначала послышался щелчок и голос телефонистки, потом — гнусавый голос помощника Уорда, потом пауза, далёкий щелчок на линии — и наконец, лишённый интонации, ровный, уставший голос мужа:

— Дорогая, я сегодня задержусь ещё больше, чем обычно. Жуткий завал. — Было уже без пятнадцати одиннадцать. Роуз не сердилась, потому что к выходным он всё равно приедет — хотя бы на один день проведёт дома, и между ними не будет сказано ни одного недоброго слова.

— Ничего-ничего, — ответила она.

— Закопался с отчётом по этому долбаному юридическому комитету. Придётся всё перепечатывать заново. — Он вздохнул. — И ещё парочка других дел. Конгрессмены, лоббисты, ты знаешь эту карусель.

— Перемещение каких-то ресурсов? — спросила Роуз без особого интереса.

— Боюсь, что да. — Он снова вздохнул. — Ничего не попишешь. Наши клиенты требуют, а политики только и ждут, чтобы содрать три шкуры.

— Знаешь, никто из нас этого не одобряет.

— К сотрудникам нашей конторы это не относится, — парировал он. — Нам платят, чтобы мы работали, а не одобряли.

— А ко мне — относится, — мягко возразила она.

— Ну что ж, дорогая, надеюсь со временем тебя переубедят. — Он сказал это беззлобно, почти ласково.

— А я надеюсь переубедить тебя, — ответила она с лёгкой усмешкой.

Разговор был окрашен взаимной привязанностью — или её подобием. Это был разговор двух людей, которые слишком долго женаты, чтобы кричать, но и слишком долго несчастливы, чтобы быть искренними. Он, как обычно, спросил, как прошёл день. Роуз рассказала о том, что всех утомила жара, что у Бетти сорвался спектакль, что приехал Леон с другом — шоколадным магнатом, который уже успел всех напоить своим приторным пойлом. Рассказала, как Адель, эта вечно недовольная девчонка, опять грубила за столом.

— А, знаю этого типа. — Уорд хмыкнул. — Плитки величиной с кредитку, обёрнутые в фольгу. Он пытается впарить свой шоколад каждой заправке на восточном побережье.

— Он очень... настойчивый, — сказала Роуз.

Она описала, как проходил ужин, упомянула странный взгляд Рэйфа, его расстёгнутую рубашку, которая была такой неопрятной.

— Рэйф что, не в себе сегодня? — спросил Уорд.

— Не знаю. Может, жара действует. — Роуз помолчала. — Ты по-прежнему считаешь, что мы должны оплачивать учёбу Адель? Она ведь на гуманитарном, а не на юридическом. И её сестра Бетти вечно крутится вокруг Рэйфа, я этого не понимаю.

— Адель умная девушка, — сказал Уорд. — И Рэйф к ней неравнодушен, это всем видно. Может, так будет лучше для всех. Мы помогаем Грейс, которая столько лет работает на нас. Это наш долг — знаешь, как она относится к семье.

Роуз промолчала. Ей не хотелось спорить о том, что Адель — дочь экономки, которую Уорд возомнил благодетельствовать, а его пасынок, кажется, положил на неё глаз.

Далее она сообщила о том, как в конце ужина было найдено письмо от близнецов и как все, разбившись на группы, отправились на поиски. Она старалась говорить спокойно, но в голосе проскользнула нотка беспокойства.

— Маленькие негодники, — сказал Уорд. — И где же их в конце концов нашли?

— Не знаю. Ещё никто не вернулся. — Она оглянулась на дверь, за которой была тишина. — Я думала, они уже должны были...

На линии повисла тишина, прерываемая лишь далёкими щелчками. Роуз знала: её муж принимает решение. Когда Уорд снова заговорил, его голос стал чуть твёрже.

— Роуз, я сейчас позвоню в полицию. И, возможно, сам выеду. — Он назвал её по имени — делал это редко, только когда был серьёзно озабочен. — Если будут новости, немедленно сообщи мне.

— Ты считаешь, это необходимо? К тому времени, когда сюда приедет полиция...

— Считаю. — Отрезал Уорд. — Я позвоню шерифу округа. Пусть поднимут людей.

— Подожди...

Роуз услышала какой-то звук за спиной. Она обернулась.

В дверях холла стоял Леон. Мокрый от пота, в брюках, измазанных грязью — откуда грязь в такую сухую погоду? — он тяжело дышал, как после долгого бега. Мокрая прядь волос прилипла к его лбу. Следом, молча, вошла Адель. Её лицо было белым, как бумага, она смотрела перед собой остановившимся взглядом, ничего не выражающим. За ней, обнимая за плечи Линду, — Бетти. Глаза Бетти были красными, распухшими от слёз, но она не плакала — она смотрела в пустоту. А рядом — Линда. Её лицо было белым, неподвижным, как фарфоровая маска. Даже не видя вблизи, Роуз сразу поняла: случилось что-то ужасное. Где близнецы?

Леон, тяжело ступая, направился через холл к ней, протянул руку, чтобы взять трубку.

— Мистер Кэмерон? — сказал он, чуть запыхавшись. — Это Леон. Слушайте, я думаю, вам нужно приехать. Нет, близнецов пока не нашли... но случилось нечто худшее. Если можете, приезжайте сегодня же. Боюсь, вам придётся позвонить в полицию самому. Да, простите, это выше моего понимания.

Роуз прижала руку к груди, сделала шаг к девочкам — Адель, Бетти и Линде. Она не слышала, что говорил Леон, и не хотела слышать. Ей хотелось подняться наверх, в свою спальню, за шторы, спрятаться от этого дня. Но Леон, грохнув трубкой о рычаг, повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым, полным гнева — или ужаса. Он тяжело вздохнул, пытаясь успокоить дыхание. Его губы растянулись в странной гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой.

— Пойдёмте в гостиную, — сказал он наконец. — Там Вы сможете сесть.

Эти слова ударили Роуз сильнее, чем если бы он закричал. Она поняла: Леон боится, что она упадёт в обморок прямо здесь, на холодном кафельном полу. Женщина не отводила от него взгляда, не двигалась. Только смотрела.

— Пойдёмте, Роуз, — повторил Леон, и его горячая, вспотевшая рука легла ей на плечо. Сквозь тонкий шёлк платья она почувствовала эту влагу — его пот, его страх.

Роуз, подчиняясь, шагнула в гостиную. Она шла, и её колени дрожали. В голове пульсировала одна мысль, одна чёртова мысль, от которой хотелось выть:

Прежде чем сказать мне правду, Леон хочет, чтобы я села.

Там, в гостиной, при тусклом свете лампы, она опустилась на диван, сложив руки на коленях, и подняла глаза на молодых людей, стоящих перед ней. Адель плакала, закрыв лицо ладонями. Бетти смотрела в пол. Линда стояла, отвернувшись к окну, и её плечи подрагивали.