𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Коктейль Пола Маршалла — эта жижа из растопленного шоколада, яичного желтка, рома, джина, протёртого банана и колотого льда с добавлением измельчённой свежей мяты — оказался на редкость дерьмовым. Вместо того чтобы освежить, он окончательно добил аппетит, который и так был подыхать готов от вечерней духоты, висевшей над домом как мокрое одеяло. Почти все взрослые, когда перешли в столовую, смотрели на горячее жаркое с таким видом, будто их заставляли жрать собственные кишки. Даже холодный ростбиф с салатом вызывал тошноту. Единственное, что они хотели, — стакан ледяной воды, который мог бы промыть глотки после этого шоколадного пойла. Но вода была только для детей. Взрослым предстояло давиться десертным вином комнатной температуры, которое стояло на столе уже три открытые бутылки — Бетти, в отсутствие отца, обычно выбирала вино наугад, тыкая пальцем в этикетку. Из трёх высоких окон нельзя было открыть ни одного — рамы перекосились лет десять назад, так что воздух в комнате стоял спёртый, прогорклый, с запахом тёплой пыли от персидского ковра, который никто не выбивал со времён деда Рэйфа. Единственным утешением было то, что у торговца крабами сломалась машина, и первое блюдо отменили к чёртовой матери.

Духота становилась невыносимой — тёмные деревянные панели на стенах и потолке впитывали тепло, как чёрный асфальт в июле, и выдыхали его обратно. Единственная картина — огромное полотно над камином, который никогда не зажигали, потому что какой-то долбаный архитектор забыл спроектировать дымоход, — изображала аристократическое семейство в стиле Гейнсборо. Родители, две девочки-подростка и наследник. Все бледные, тонкогубые, с глазами как у дохлой рыбы, они стояли на фоне пейзажа, который отдалённо напоминал Тоскану, но на самом деле был просто кирпичной стеной с нарисованными кипарисами. Никто не знал, кто эти люди. Но дед Рэйфа, старый Кэмерон, считал, что их присутствие придаёт его роду солидности. Типа «смотрите, у нас тоже есть портреты предков, хоть мы и разбогатели на болтах и засовах».

Роуз Кэмерон стояла во главе стола и рассаживала гостей как заправский распорядитель на свадьбе. Леону — справа от неё. Полу Маршаллу — слева. По правую руку от Леона должна была сесть Бетти, дальше — близнецы. Адель оказывалась слева от Маршалла, потом Рэйф, потом Линда. Рэйф стоял за своим стулом, вцепившись в спинку, чтобы не рухнуть, и удивлялся, что никто не слышит, как его сердце долбит по рёбрам как отбойный молоток. Ему удалось отказаться от коктейля — слава богу, — но аппетита не было всё равно. Он старался не смотреть на Адель и с облегчением обнаружил, что оказался рядом с детьми — Линдой и близнецами, которые хотя бы не сверлили его взглядом.

По знаку Роуз Рэйф пробормотал короткую молитву — что-то привычное, бездумное, вроде «благодарим Господа за эту пищу, аминь», — и все ответили дружным скрипом стульев, который можно было принять за «аминь». Тишина воцарилась такая густая, что слышно было, как муха бьётся в оконное стекло, и другой звук — сдавленный комариный писк где-то за ухом. Если бы Уорд Кэмерон был здесь, он бы разрядил обстановку какой-нибудь шуткой про налоги или про то, как он вчера надрался с сенатором от штата и тот обоссался в гостевом туалете. Но его не было — он торчал в городе на совещании, за сотню миль отсюда. И все просто сидели и смотрели, как Бетти обходит стол, раздавая мясо и салаты, и бормочет каждому на ухо что-то типа «передайте, блядь, картошку, пока она не остыла» с откровенной злобой в голосе.

Роуз Кэмерон никогда не умела поддерживать застольную беседу. Леон качался на стуле, изучая этикетку на бутылке, как будто там было написано решение всех его проблем. Адель была полностью поглощена тем, что случилось десять минут назад, и не могла выдавить из себя ни слова. Рэйфу хватало сил только на то, чтобы не пялиться на голую руку Адель (он чувствовал тепло её кожи на расстоянии, как будто она излучала радиацию) и не встречаться взглядом с Бетти, которая смотрела на него исподлобья, как прокурор на убийцу. Дети молчали — Бетти переваривала то, что видела, Линда приходила в себя после драки с братьями, а близнецы были заняты своим тайным планом.

Трёхминутное, гнетущее, как свинцовое одеяло, молчание нарушил Пол Маршалл. Он откинулся на стуле и через голову Адель обратился к Рэйфу:

— Так мы завтра играем в теннис?

Рэйф заметил царапину длиной в два дюйма, спускавшуюся от уголка глаза Маршалла вдоль носа. Эта херовина делала его похожим на человека, который только что проиграл драку кошке. Если бы не эта царапина, Маршалл мог бы сойти за красавчика — массивный подбородок, густые брови, волевое лицо. Но царапина всё портила, делала его нелепым.

— Надеюсь, — ответил Рэйф и, чтобы не быть мудаком, добавил, обращаясь уже ко всем: — Кто-нибудь помнит, чтобы на Отмелях была такая жара?

Он адресовал вопрос испуганному Нилу, который сидел слева от него. Мальчик набрал воздуха и начал лихорадочно перебирать в голове ответы на все возможные вопросы — по географии, истории, биологии, чёрт знает по чему.

Но Бетти не дала ему ответить. Она склонилась через Тома, положила руку на плечо Нила и громким шепотом, который услышали все, сказала:

— Пожалуйста, оставьте его в покое. А потом, Нил, ты не обязан отвечать.

Роуз с другого конца стола повысила голос:

— Бетти, это было совершенно невинное замечание о погоде. Ты должна извиниться, или немедленно отправишься к себе в комнату.

Бетти опустила голову, уставилась в скатерть и пробормотала:

— Простите. Я сожалею о своей несдержанности.

Её голос дрожал от ярости, которую она пыталась скрыть.

Судки и блюда пошли по кругу. Накрытые крышками серебряные ёмкости передавались из рук в руки, звякал фарфор, скрежетали ложки. И все присутствующие — таково было общее невысказанное намерение или просто вежливое желание скрыть полное отсутствие аппетита — наложили себе на тарелки и запечённой картошки, и картофельного салата, и брюссельской капусты, и свёклы, и листьев латука под кисло-сладким соусом. Не потому что хотели есть — потому что надо было делать вид, что ужин удался, иначе Роуз на кухне устроит скандал, который будет слышен в соседнем округе.

Леон встал, взял бутылку вина и начал разливать.

— Уорд не обрадуется, что мы открыли его драгоценное винцо двадцать первого года, но ничего не поделаешь — уже налито. — Он наполнил бокал миссис Кэмерон, потом Адель, потом Маршаллу, потом, остановившись за стулом Рэйфа, хлопнул его по плечу и сказал: — И целительный глоток для будущего юриста. Хотя ты уже юрист, почти, но всё равно, пей, расслабься.

Рэйф кивнул, сделал глоток тёплого вина, и оно показалось ему отвратительным — кислым, как моча.

Леон вернулся на своё место.

— Я люблю, когда нас накрывает волна жары, — сказал он. — Страна становится другой. Все правила меняются.

— Чушь собачья, — возразил Маршалл. — Назови хоть одно правило, которое меняется при жаре.

— Пожалуйста. Единственное место в яхт-клубе, где можно снять пиджак, — это бильярдная. Но если температура поднимается выше девяноста, на следующий день можно снимать и в баре.

— На следующий день! Да уж, вот это страна чудес.

— Ты понял, что я имею в виду. Люди расслабляются, трахаются чаще, раздеваются до трусов. Пара солнечных дней — и мы как итальянцы. На прошлой неделе на Пауэрс-стрит народ жрал за столиками прямо на тротуаре.

Роуз вставила:

— Мои родители всегда считали, что жаркая погода распускает молодёжь. Меньше одежды, больше мест, где можно трахаться. Вне дома, без присмотра. Бабушка каждое лето сходила с ума, придумывала тысячу отмазок, чтобы мы с сестрой не выходили на улицу.

— Вот как, — сказал Леон, и в его глазах загорелся огонёк юмора — жестокого, мальчишеского. — А что ты думаешь по этому поводу, Адель? Вела ли ты себя сегодня ещё хуже, чем обычно? — он уставился на неё с усмешкой.

Все взгляды за столом устремились на Адель. Шутка была жестокой — Леон знал об их с Рэйфом стычке у фонтана и, возможно, догадывался о большем, но ему было плевать, он развлекался.

Адель вспыхнула. Её щёки залила краска, и она опустила глаза.

— Боже, ты краснеешь, — сказал Леон, довольно улыбаясь. — Значит, ответ — да?

Рэйф собрался вмешаться, открыл рот, но Адель перебила его, и в её голосе зазвенел металл:

— Мне просто жарко, вот и всё. И ответ действительно — да. Я вела себя отвратительно. Уговорила Роуз против её воли приготовить на твой приезд горячее жаркое, невзирая на погоду. И теперь ты ешь один салат, а всем нам приходится по твоей вине мучиться с этим мясом. Бетти, передай-ка ему ещё овощей, может, тогда он заткнётся и перестанет задавать тупые вопросы.

Рэйф услышал дрожь в её голосе — не от страха, от ярости. И понял, что она на пределе, готова сорваться.

Леон рассмеялся — громко, открыто, ничуть не обидевшись.

— Старая добрая Адель. Ты в отличной форме.

— И прекрасно поставила тебя на место, — поддакнул Маршалл.

— Полагаю, мне лучше подразнить кого-то помладше. — Леон повернулся к Бетти. — А ты, Бетти, совершила ли ты что-нибудь ужасное из-за жары? Нарушила ли какие-нибудь правила? Пожалуйста, скажи, что да.

Он схватил её руку в притворной мольбе, но Бетти отдёрнула её.

Рэйф смотрел на неё, ожидая, что она выдаст его. Но девочка взяла салфетку, промокнула губы и сказала ровным, холодным голосом:

— Наверное, я всех огорчу, но я сегодня не сделала ничего плохого.

Ударение на слове «я» было как пощёчина. Рэйф понял: она намекает на него и Адель.

Сидевший рядом с Бетти близнец — Том, если судить по мочке уха, — не удержался. Он выпалил, глядя на неё с детской обидой:

— Нет, сделала! Ты сорвала спектакль. Мы хотели в нём участвовать. — Он обвёл глазами стол, и в его зелёных глазах, почти прозрачных, плескалась искренняя жалоба. — А ещё говорила, что хочешь, чтобы мы играли в твоей пьесе. Ты хотела сначала, чтобы мы участвовали.

Его брат, Нил, сидевший через стул, согласно закивал:

— Да. Ты хотела. Ты сама сказала, что это будет весело.

Леон улыбнулся этой детской перепалке — она была для него как глоток свежего воздуха после всеобщего напряжения.

— Значит, Бетти приняла решение на горячую голову, — сказал он. — Будь день прохладнее, мы бы сейчас сидели в гостиной и смотрели представление, а не жрали это жаркое.

Эти невинные, пустые глупости дали Рэйфу возможность спрятаться за маской заинтересованного внимания. Он кивал, делал вид, что слушает, и в то же время краем глаза разглядывал Адель. Она подпирала щёку левой рукой, повернувшись к нему спиной — закрывалась от его взгляда, но он всё равно видел её обнажённую руку и плечо, и маленькую ямочку на плече. Ему казалось, что она кожей ощущает его дыхание на расстоянии, и это заводило его до скрежета зубов. Он снова представил себе эту ямочку — и как его язык будет скользить по её краю, пытаясь попасть кончиком в середину.

Ещё немного, — думал он. — Ещё немного, и мы останемся одни.

Но сначала нужно было пережить этот ужин.

Время отмоталось назад на час с небольшим. Перед тем, как все сели за стол.

Когда Бетти скрылась в доме с его письмом — с тем самым грязным письмом, которое она прочитала от первой до последней буквы, — Рэйф продолжал идти к парадной двери. На полпути его выворачивало наизнанку от желания развернуться и свалить в рощу, набрать скорость и исчезнуть в темноте. Но он заставил себя идти дальше.

Он стоял под старым фонарём у крыльца, и над его головой бился в пыльное стекло один-единственный мотылёк, которому было все равно на всё на свете — на жару, на людей, на судьбу. Рэйф смотрел на этот бой и думал. Выбор был простой и одновременно сложный. Вариант первый: войти в дом, встретить её гнев и унижение, попытаться оправдаться (бесполезно), быть отвергнутым и чувствовать себя последним ничтожеством. Вариант второй: развернуться, уйти, сделать вид, что письмо было послано намеренно, и мучиться всю ночь и все последующие дни, не зная, как она отреагировала, гадать, звонить, писать — и выглядеть ещё более жалким.

Второй вариант был хуже. И трусливее. Рэйф нажал на кнопку звонка.

В доме послышались шаги — быстрый, нервный перестук женских каблуков по кафельному полу холла. Адель открыла дверь. В руке она держала его сложенное письмо — распечатанное, помятое. Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор, и Рэйф не знал, с чего начать. Язык прилип к нёбу, мысли перепутались, единственная ясная картинка в голове была: она ещё красивее, чем он себе представлял. Зелёное платье облегало каждый изгиб её тела как вторая кожа, подчёркивало грудь, талию, бёдра. Но её рот — этот маленький, чувственный рот — был сжат в тонкую линию презрения. Свет из холла бил ему в глаза, слепил, не давал разглядеть выражение её лица.

— Ада, — сказал Рэйф наконец, — это была ошибка.

— Ошибка? — переспросила девушка сухо.

— Такое письмо... я не собирался... это не тот вариант, который я хотел тебе передать.

— Вот как?

— Я вложил в конверт не тот листок. Перепутал. Там должен был быть другой текст.

— Ах так?

Её ответы были сухими, рублеными, как удары топора. Не давали ни малейшей зацепки. Она обошла его и направилась в библиотеку — тускло освещённую комнату, где пахло старыми книгами и сухой бумагой. Рэйф последовал за ней, закрыл за собой дверь.

В библиотеке горела только настольная лампа под зелёным абажуром. Жёлтый свет выхватывал из темноты край стола и корешки книг, а остальное пространство тонуло в густых, мясистых тенях. Адель обошла стол и встала у книжных полок за лампой, спиной к свету — так что её лицо ушло во мрак. Рэйф сделал несколько шагов вперёд.

— Бетти прочитала письмо, — сказала Адель.

— Боже. — Рэйф провёл рукой по волосам, по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь. — Прости. Мне очень жаль. Я не хотел, чтобы кто-то... никогда.

— Это было глупо, — сказала она. — Но у тебя и мысли не возникло, что кто-то это увидит.

— Ни на секунду.

Девушка отступила дальше в угол комнаты — туда, где две книжные полки сходились под прямым углом, образуя тесную, почти интимную нишу. Её плечо коснулось корешков книг, и Рэйф машинально сделал шаг вперёд. И тут он услышал этот звук — тихий, сдавленный, похожий на всхлип. Она пыталась что-то сказать, но язык прилип к горлу. Она ничего не сказала. И только тогда до Рэйфа дошло: она не отступала от него в страхе — она заманивала его. Звала за собой в тень.

Терять ему было нечего. И он медленно пошёл на Адель, пока не упёрся в её тело, прижав её к полкам. В трёх футах от них горела лампа, но здесь, в углу, было темно. Рэйф видел только блеск её глаз и очертания губ.

— Я чувствовала это уже несколько недель, — прошептала она, и её голос дрожал. — Может, месяцев. Но сегодня... весь день я ощущала себя как-то странно. Как будто видела всё впервые в жизни. Даже собственные руки казались чужими. Я злилась на тебя весь день — и на себя тоже. Думала, буду счастлива, если ты уедешь в свой грёбаный юридический колледж и я никогда больше тебя не увижу. Я так на тебя сердилась.

Она замолчала, судорожно вздохнула, и Рэйф спросил:

— Об «этом»?

— Ты догадался раньше меня, — прошептала девушка, поднимая на него глаза. — Что-то произошло между нами. Ты понял это до того, как я призналась себе. Как будто стоишь рядом с чем-то настолько огромным, что не можешь охватить взглядом. Даже сейчас я не уверена... но знаю: это здесь. Оно здесь, потому что я веду себя как идиотка. И сегодня утром у фонтана... я никогда в жизни не делала ничего подобного. Я убеждала себя, что сама дала тебе оружие против себя. А потом, вечером, когда начала понимать... боже, как я могла быть такой слепой? Как я могла не знать себя?

Её голос сорвался, и она замолчала. Рэйф видел, как дрожат её ресницы. Потом она спросила, почти с ужасом:

— Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? Скажи, что понимаешь!

— Я понимаю, — ответил парень, делая последний шаг. — Очень хорошо понимаю. Но почему ты плачешь? Есть что-то ещё? Что-то, что я должен знать?

Она смотрела на него в замешательстве — не понимала, к чему он клонит, просто стояла и смотрела. Рэйф понял, что спросил не то, но возвращаться было поздно. Они стояли в темноте, вжавшись друг в друга, и не знали, что делать дальше — дружба с детства стала преградой, старые привычки мешали, им было неловко перед собой прежними.

И тогда он поцеловал её.

Парень положил руки на её плечи — кожа была прохладная, на удивление гладкая — и наклонился. Не зная, отпрянет она или ударит. Она не отпрянула. На вкус её губы были солёными от слёз и сладкими от помады. Они целовались несколько секунд, потом отстранились, посмотрели друг на друга. И снова — уже жёстче, жажднее, впиваясь зубами, хватая ртом воздух между поцелуями. Когда их языки соприкоснулись — робко сначала, потом увереннее, влажно, — Адель издала тихий, сдавленный стон. И этот звук изменил всё. До этого момента в их поцелуях было что-то нелепое — как будто они сами со стороны смотрели и усмехались. Но стон — этот горловой, глухой, похотливый звук — полоснул по телу Рэйфа как электрический разряд. Он поцеловал её уже без всякого смущения.

Он зажал её в угол. Они целовались, и Адель тянула его за пиджак, пыталась расстегнуть рубашку, впивалась ногтями в его спину сквозь ткань. Она укусила его щеку — больно, чуть не до крови. Рэйф отпрянул на секунду, но она снова прильнула к нему. Тогда девушка вцепилась зубами в его нижнюю губу и потянула — так, что Рэйф зашипел от боли и удовольствия одновременно. Он целовал её шею, запрокидывая её голову назад, прижимая к книжным полкам, а она вцепилась в его волосы и тянула его лицом к своей груди. Он нащупал её сосок через ткань платья — маленький, твёрдый, как горошина — и взял его в рот. Адель замерла, потом задрожала всем телом, и её руки обвились вокруг его шеи так сильно, что он не мог дышать. Парень вынырнул из её объятий, выпрямился во весь рост, притянул её голову к своей груди и почувствовал, как она кусает его сосок через рубашку — сильно, почти невыносимо. А потом она рванула его рубашку, и пуговицы с треском разлетелись по полу, зазвенев как мелочь из кармана.

Они оба замерли, потом чуть не засмеялись, но вместо смеха выдохнули в унисон.

Адель задрала платье сама — быстро, нетерпеливо, открывая длинные бледные ноги и кружевные трусы, те самые, чёрные, которые были на ней у фонтана, которые он уже видел мокрыми. Рэйф запустил руку под ткань, в то место, которое было влажным, горячим, пульсирующим. Он провёл пальцем по складкам, почувствовал, как она вздрагивает, как её дыхание сбивается. Она была мокрая, скользкая, готовая. Он сдвинул трусы в сторону — она сама помогла, приподняв бёдра — и его пальцы скользнули внутрь. Девушка простонала что-то неразборчивое, вцепилась ему в плечи, расцарапала кожу.

— Давай, — выдохнула она. — Давай, чёрт возьми.

Рэйф расстегнул ширинку, освободил себя — уже твёрдый, пульсирующий, напряжённый до боли — и вошёл в неё одним слитным, скользящим движением. Адель была узкая, тугая, влажная, и её тело приняло его. Она вскрикнула — негромко, приглушённо, уткнувшись лицом ему в плечо, чтобы не услышали в доме.

Рэйф замер, давая ей привыкнуть. Почувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него ритмично, непроизвольно, как у неё перехватывает дыхание, как бьётся сердце — он чувствовал этот стук через грудь, через рёбра, через кожу. А потом они начали двигаться. Сначала медленно, пробуя, изучая, находя ритм. Потом быстрее, жёстче, вбиваясь в книжные полки, которые скрипели в такт их толчкам.

Рэйф смотрел на её лицо в полутьме. Глаза закрыты, рот приоткрыт, на щеках слёзы и румянец, волосы растрепались, пряди прилипли к вискам от пота. Она была где-то далеко — не в этой комнате, не в этом доме, а на вершине горы, в пустыне, в центре урагана. И он шёл за ней по пятам, чувствуя, как его собственное тело наливается тяжестью, как мышцы сводит судорогой, как внутри нарастает давление, невыносимое, сладкое, разрушительное.

Парень чувствовал, что вот-вот кончит. Сдерживался, вспоминая самые скучные, самые мерзкие вещи: юридические конспекты по гражданскому процессу, мокрое полотенце на полу ванной, отчёт по договорному праву, который он писал всю ночь и провалил. Но ничего не помогало — каждое её движение, каждый вздох, каждый сдавленный стон толкали его к краю.

И в этот самый момент она прошептала ему в ухо, обжигая дыханием:

— Кто-то вошёл.

Рэйф открыл глаза. Повернул голову через плечо. В комнате было тихо, только книги вздрагивали на полках от их толчков. Он ничего не увидел — стол, лампа, пустота. Хотел сказать, что она обозналась, но девушка сжала его руку так сильно, что ногти впились в кожу, и прошептала снова, уже с паникой:

— Не оборачивайся. Она здесь.

Рэйф медленно, очень медленно, повернулся.

Бетти стояла в проходе между книжными стеллажами. В пяти футах от них. Смотрела широко раскрытыми глазами, бледная как полотно, рот приоткрыт, руки висят вдоль тела. Она смотрела на них — на него, на Адель, на то место, где их тела были соединены, на задранное платье сестры, на его обнажённую грудь, на рубашку с оторванными пуговицами.

Рэйф не знал, что ненависть — это чистое, ледяное чувство, без страсти, без логики, без жалости. В эту секунду он возненавидел бы любого, кто вошёл. Любого, кто встал бы между ним и этим моментом. Но вошла Бетти. Девчонка, которая читала его письмо, которая должна была сидеть в гостиной и болтать с его кузенами. Вошла — и теперь стояла и пялилась на то, как он трахает её сестру в родительской библиотеке, как чёртов извращенец из дешёвого порно.

Адель отстранилась. Резко. Одним движением высвободилась из его объятий, опустила платье, отодвинулась к полке. Рэйф застегнул ширинку дрожащими пальцами, поправил разорванную рубашку, как мог. Бетти не двигалась.

— Бетти, — позвала Адель — и в её голосе не было ни страха, ни стыда, только пустота. — Выйди.

Девочка не двинулась с места. Она смотрела на Рэйфа — в упор, не мигая, и в её взгляде было что-то такое, от чего у него похолодело между лопаток. Не страх. Осуждение. И какой-то странный, почти научный интерес.

— Выйди, — повторила Адель. — Немедленно.

Бетти развернулась и вышла. Медленно, не спеша. Её босые ступни шлёпали по паркету, и этот звук был единственным, кроме тяжёлого дыхания Рэйфа и Адель.

Рэйф опустил голову, упёрся лбом в полку. Закрыл глаза.

— Всё кончено, — сказала Адель. — Она всё видела.

— Я знаю.

Он подумал о том, что Бетти теперь расскажет всем. И что тогда начнётся. Но больше всего он думал о том, что не успел кончить — и это было самым идиотским, самым постыдным из всех его чувств.

Вернёмся к ужину.

Тарелки из-под жаркого давно убрали, и Бетти принесла огромное блюдо с хлебным пудингом — тяжёлым, тёмным, пахнущим корицей и патокой. Рэйф заметил, что она положила детям вдвое меньше, чем взрослым — маленькие, аккуратные порции, тогда как взрослым навалила от души. Месть, наверное. Или просто хотела их наказать — за то, что они есть.

Леон разливал третью бутылку вина — все уже были навеселе, говорили громче, двигались свободнее. Он снял пиджак, и остальные мужчины — Маршалл и Рэйф — последовали его примеру. Рубашки расстегнуты, галстуки ослаблены. Мотыльки всё так же бились в освещённые окна — сотни их, мелких, ночных, — и их тупой, ритмичный стук был похож на тиканье гигантских часов, отсчитывающих время до катастрофы.

Роуз промокнула губы салфеткой, поставила локти на стол и ласково посмотрела на близнецов. Нил, склонившись через Тома, что-то шептал брату на ухо. Их рыжие головы соприкасались, лица были серьёзными.

— Никаких секретов за общим столом, мальчики, — сказала Роуз. — Мы все хотим знать, о чём вы там шепчетесь. Семейных тайн быть не должно.

Том с трудом сглотнул, посмотрел на тётю, потом на брата. Нил уставился в свои колени, ковыряя вилкой ножку стула.

— Можно нам выйти из-за стола, тётя Роуз? — спросил Том. — Нам очень нужно в туалет.

— Ну конечно. Только не «можем мы», а «можно нам». И не обязательно объявлять на весь дом, куда вы направляетесь. Просто выйдите и вернитесь.

Близнецы соскользнули со стульев и бросились к выходу — быстрые, как две рыжие тени. Когда они уже были у самой двери, Бетти пронзительно закричала, вскочив со стула и вытянув руку с указательным пальцем в их сторону:

— Мои носки! Говнюки! Они надели мои носки с клубничками!

Все замерли. Мальчишки повернулись и замерли тоже, переводя взгляд со своих ног — на которых действительно красовались белые носки с красно-зелёным клубничным узором — на тётю Роуз, потом на Бетти. Бетти подошла к ним, трясясь от злости, раскрасневшаяся.

— Вы вошли в мою комнату и взяли их из моего комода! Вы украли мои носки!

Адель, которая до этого молчала и смотрела в тарелку, вдруг сорвалась с места — видимо, ей тоже нужен был выход для ярости, накопившейся после сцены в библиотеке. Она встала, оперлась руками о стол и крикнула:

— Заткнись ты, ради бога! Что ты изображаешь из себя маленькую гребаную примадонну? У мальчиков не было чистых носков, и я дала им твои. Я, поняла? И не смей на них орать.

Бетти уставилась на сестру с изумлением — с такой искренней, детской обидой, что на секунду Рэйфу стало её почти жаль. Та, кого она хотела защитить, кого оберегала от маньяка, набросилась на неё, предала. Нил и Том не сводили глаз с Роуз, пока та не отпустила их добродушно-снисходительным кивком. Они вышли, с преувеличенной, почти комичной осторожностью закрыв за собой дверь.

— Тебе следовало бы быть помягче с сестрой, — сказала Роуз Адель.

Рэйф уловил слабый аромат её тела — цветочный, — когда она поворачивалась к женщине, и снова представил их на свежескошенной траве. Он знал: скоро они покинут этот дом, уйдут в ночь, и тогда всё продолжится.

— Прости, Роуз. — Адель опустилась на стул. — Но она весь день меня выбешивает. Я просто не могу.

— Очень странно слышать это от тебя, — спокойно заметила Бетти, не глядя на сестру.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Адель, и в её голосе зазвучала угроза.

Рэйф понял: этот вопрос был ошибкой. Бетти сейчас находилась в переходном возрасте — уже не девочка, но ещё не женщина, — и была совершенно непредсказуема. В создавшейся ситуации она должна была чувствовать себя увереннее в роли маленькой обиженной девочки.

— Ничего, — сказала Бетти и замолчала, уставившись в тарелку.

Рэйф попытался сменить тему. Повернулся к Линде, сидевшей слева от него, но заговорил так, чтобы слышали все:

— Твои братья — славные ребята. У них есть характер.

— Как же! — свирепо фыркнула Бетти и, не дав вымолвить ни слова Линде, выпалила: — Сразу видно, насколько мало вы понимаете! Вы вообще ничего не понимаете про детей.

Роуз положила ложку на стол с тихим стуком.

— Дорогая, если ты будешь продолжать в том же духе, я буду вынуждена отправить тебя наверх.

— Но Вы только посмотрите, что они с ней сделали! — Бетти вскочила и указала на Линду. — Расцарапали лицо и обожгли руки!

Все взгляды устремились на Линду. Её лицо потемнело под веснушками — ясно, что она смутилась, — и царапины стали менее заметны.

— Всё выглядит не так уж страшно, — поспешил сгладить неловкость Рэйф. — Детские шалости.

Бетти метнула на него такой взгляд, что он замолчал на полуслове.

— Следы от детских ногтей, — сказала Роуз, вставая и подходя к Линде. — Нужно смазать мазью. Сейчас принесу.

— Спасибо, тётя Роуз, — сказала Линда. — Я уже смазала. Мне теперь гораздо лучше.

Маршалл откашлялся и подал голос:

— Я сам был свидетелем этой схватки. Мне пришлось их от неё оттаскивать. Должен заметить, я был немало удивлён поведением этих мальцов. Они на неё так накинулись... я еле разнял.

Роуз взяла руки Линды в свои, повернула их, осмотрела.

— Ты только взгляни! Это не просто ссадины. Твои руки исцарапаны до самых плеч. Как, господи помилуй, они это сделали?

— Не знаю, тётя Роуз.

Маршалл откинулся на стуле и через головы Адель и Рэйфа обратился к Линде, смотревшей на него полными слез глазами:

— Знаете, не нужно стыдиться. Вы замечательная девушка и прекрасно их опекаете. Жаль, что вам так досталось. Дети иногда бывают жестоки.

Линда изо всех сил старалась не расплакаться. Роуз прижала её к себе и погладила по голове.

Маршалл сказал Рэйфу:

— Вы правы. Они славные ребята, но, боюсь, им слишком много пришлось пережить в последнее время. Развод, переезд, чужие люди.

Рэйф подумал, почему Маршалл не сказал ничего раньше, когда всё это происходило, если Линда так серьёзно пострадала. Но спрашивать не стал.

Леон через стол спросил мать:

— Может, вызвать доктора? Всё-таки такие раны...

— Нет, не надо, — быстро сказала Линда, вытирая глаза салфеткой.

Адель встала. Рэйф тронул её за руку — просто так, не думая — и их взгляды встретились впервые после того, как они покинули библиотеку. Адель посмотрела на него с сожалением, с тоской, с чем-то ещё, что он не мог прочитать. И отвернулась. Пошла помогать матери, которая уже давала указания Бетти насчёт холодного компресса.

И в этот момент Бетти, обходя стол, заметила на стуле, где сидел Джексон, смятый конверт.

— Письмо! — закричала она, схватив его. — Ещё одно письмо!

Она хотела его вскрыть, разорвать клапан. Рэйф резко спросил:

— Кому оно адресовано?

— Здесь написано: «Всем».

Бетти уже рвала конверт, когда Роуз строго сказала:

— Нет, ты его не откроешь. Ты сделаешь так, как велю я. Принеси его мне.

Бетти уставилась на женщину, но перечить не стала — подошла и протянула конверт. Роуз вынула из него клочок линованной бумаги, вырванный из тетради. Рэйф и Адель тоже прочитали через её плечо:

«Мы убигаем потому что Линда и Бетти над нами издиваютца и мы хотим домой. Простите мы захватили много фруктов. И пьесы не было. Том и Нил»

Несколько секунд в столовой стояла полная тишина. Линда сделала шаг к окну, потом передумала и вернулась к столу. Покачивая головой, она тихо, как заклинание, бормотала:

— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт...

Маршалл подошёл и положил руку ей на плечо.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Мы разобьёмся на группы и вмиг найдём их. Они же маленькие, далеко не уйдут.

— Ну конечно, — подхватил Леон. — Они ведь ушли только несколько минут назад. Не успели далеко убежать.

Линда, погружённая в свои мысли, ничего не слышала. Направляясь к выходу, она отчётливо, на весь дом, произнесла:

— Мама меня убьёт.

Леон попытался остановить её, тронув за плечо, но она стряхнула его руку и вышла в холл.

Роуз повернулась к детям:

— Кто-то должен оставаться здесь. Пусть это буду я.

— В кладовке есть фонари, — вспомнила Адель.

— Я помню, — сказала Роуз. — Идите. Я вызову констебля, на всякий случай.

Рэйф вышел из столовой последним. Он стоял в холле, смотрел, как Адель и Леон идут к выходу. Адель оглянулась через плечо. Её взгляд и чуть приподнятое плечо означали: ничего не можем поделать, придётся искать этих придурков.

И прежде чем Рэйф успел кивнуть ей, она отвернулась, и они с Леоном вышли на крыльцо, крича в темноту:

— Том! Нил! Ау, вы где?

Маршалл уже ушёл вперёд по подъездной аллее, его фонарь прыгал в руке, как блуждающий огонёк. Линды нигде не было видно — она, наверное, побежала к озеру. Бетти завернула за угол дома — искать близнецов в саду.

Рэйф остался один на крыльце. Он постоял минуту, потом выбрал направление — прочь от дома, в сторону реки, где было темно и тихо. Он шёл и думал: это решение изменит всё. Не поиски близнецов, не ночь — а то, что случилось в библиотеке. И то, что сказано ещё не было.

А где-то в глубине сада, за кустами сирени, Бетти остановилась, прислонилась к стволу старого дуба и замерла. Ноги дрожали. В ушах звенело. Перед глазами всё ещё стояла картина: руки Рэйфа на теле сестры, платье, задранное выше колен, и звук — тот самый, влажный, мерзкий, ритмичный — туда-сюда, туда-сюда.

Она прикрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Маньяк. Я же говорила — маньяк.

И побежала дальше, в темноту.