𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Дважды за последние полчаса Адель выходила из своей комнаты — той самой, гостевой, с видом на чёртов фонтан, где она сегодня искупалась в чём мать родила, — чтобы глянуть на себя в огромное зеркало в золочёной раме, которое висело над лестницей. И дважды, глянув, она разворачивалась и топала обратно к гардеробу, перебирая вешалки с такой лихорадочной злостью, будто они были лично виноваты в том, что жизнь пошла по пизде.

Сначала она решила натянуть чёрное платье из плотного трикотажа — то самое, купленное на распродаже в «Таргете» за одиннадцать баксов, которое делало её похожей на гробовщицу в отпуске. Зеркало на туалетном столике — старом, драном, с потускневшей амальгамой, — казалось, одобряло выбор: «Да, детка, ты выглядишь как скала. Как бетонная стена. Никто не посмеет к тебе подойти». Чёрный цвет, тёмные глаза, ни грамма украшений — только ожерелье из чёрного гагата, который, как говорят, образуется из окаменевшей древесины, но на самом деле просто похож на куски ночного неба, застывшие в форме бусин. Она даже губы накрасила «вишнёвым кушем» — с первого раза, без размазывания, чудо, а не помада.

Она покрутилась перед трюмо — спереди, сбоку, сзади, — и решила, что лицо у неё сегодня не такое уж и лошадиное, как обычно. На первом этаже её ждала Роуз Кэмерон — мачеха Рэйфа, женщина с вечной мигренью и идеально накрашенными ногтями, которая уже успела сожрать три «Экседрина» и теперь сидела в гостиной с мокрым полотенцем на лбу, готовая к новому приступу. Внизу также околачивался Леон — друг Рэйфа по юридической школе, тот ещё балабол, который считал, что жизнь — это сплошной праздник и все вокруг такие же счастливые идиоты, как он. Адель знала, что они её ждут. Она всё равно потратила ещё пять минут на то, чтобы подушиться «Шанелью №5» — локти, запястья, шея за ушами, — хотя от этого шанельского запаха у неё самой иногда начинала болеть голова.

Потом девушка вышла и закрыла за собой дверь, стараясь не грохнуть, но внутри всё равно качнуло от напряжения.

И тут — бац. Зеркало над лестницей ударило её по глазам, как мокрой тряпкой. При этом жёлтом, больничном свете бра, включённых почему-то пораньше, она увидела не себя, а какую-то похоронную процесссию. Женщину, которая идёт на собственные поминки. Чёрное платье сидело на ней как панцирь таракана-переростка. Она выглядела как жук-рогач, которого она однажды нашла в саду и поджарила лупой — просто потому, что ей было скучно в девять лет. Адель представила себя в восемьдесят пять лет: тощая, высохшая, сидит на веранде в чёрном платье, пьёт бурбон и проклинает каждого, кто моложе пятидесяти.

— На хер, — сказала она вслух. — На хер такое дерьмо.

Она развернулась и бегом — туфли на высоких каблуках, но бегом, потому что злость придавала скорости — вернулась в комнату.

Адель не слишком переживала из-за того, что ей пришлось переодеваться. Она вообще не переживала — она была в ярости. Ни на минуту не забывая о том, что предстоит ей сегодня вечером — ужин, за которым Рэйф будет сидеть напротив, сверлить её своими голубыми глазами, и она должна будет вспоминать, как вылезала из фонтана в мокром белье, а он стоял и пялился, — она понимала: надо выглядеть так, будто ей насрать на всё это. Чёрное платье полетело на пол. Адель перешагнула через него — оставшись в чёрных туфлях (дешёвых, неудобных, но красивых) и в том самом кружевном белье, мокром, чёрт возьми, которое он уже видел — и уставилась на гардероб.

В голове пронеслось: «Ты должна выглядеть расслабленной. Как будто у тебя всё под контролем. Как будто ты не собираешься треснуть его по шее, как только он откроет рот».

Девушка перебирала вешалки. Вот платья из колледжа — дешёвка, тряпки, которые она делила с соседками. Вот одно с винной пятной — не вывела, потому что было лень. Вот другое — прожжённое сигаретой в ту ночь, когда она первый раз покурила на пожарной лестнице и чуть не блеванула. Вот выпускное платье — тёмно-зелёное, шёлковое, с открытой спиной и завязками на шее, которое она берегла для особых случаев. Слишком круто для домашнего ужина, — подумала она. — Роуз обосрётся от возмущения.

Она повесила его обратно и вытащила розовое, из муара, с плиссированным лифом и зубчатым подолом. Купила на распродаже в прошлом году, ни разу не надевала. Розовый — не её цвет. Но сегодня, при этом оранжевом закате, может, и сойдёт.

Адель переобулась в босоножки на низком каблуке, сняла чёрный гагат, надела нитку искусственного жемчуга (подарок матери, которая получила его от какого-то ухажёра, а потом сбагрила дочери), стёрла тёмные тени, оставив только тушь и помаду. Волосы собрала в свободный пучок, из которого торчали пряди как у беженки из восьмидесятых. Пшикнула «Шанелью» ещё раз, на этот раз прямо на шею, до тошноты.

Через пятнадцать минут, которые пролетели как пятнадцать секунд, она снова стояла в коридоре.

Задолго до этого старый Хардмен — тот ещё хромой придурок — бродил по дому с плетёной корзинкой и вкручивал новые лампочки. Может, поэтому свет в коридоре стал ярче, как в операционной. Но зеркало снова показало ей правду — розовое платье было детским. Бледным, наивным, с талией на два дюйма выше, чем нужно, и подолом, который болтался вокруг ног, как юбка у первоклашки. Не хватало только пуговиц в виде кроличьих мордочек. Когда девушка подошла ближе, старое зеркало — с потемневшими пятнами амальгамы — сделало её ещё короче и толще. Она выглядела как тринадцатилетняя девочка, которая играет в переодевание.

Адель остановилась, подняла руки, собрала волосы в два хвостика.

Сколько раз это зеркало видело меня в таком виде? Когда мне было десять, и я прибегала сюда с мамой, пока она вытирала пыль?

Нет. На хер. Она не собиралась выглядеть как героиня дешёвого диснеевского фильма.

Скорее со смирением она снова побрела в комнату. И вдруг, как откровение, её осенило. Адель поняла, что нужно делать. Поняла с самого начала, просто боялась себе признаться.

Единственный наряд, в котором я чувствую себя красивой. Единственный наряд, в котором мне насрать на мнение других.

Розовое платье упало поверх чёрного. Она отодвинула вешалки и снова вытащила то самое — тёмно-зелёное, шёлковое, с открытой спиной и завязками на шее. Надела. Ткань скользнула по телу как прохладная вода в жаркий день. Моментально Адель почувствовала себя по-другому — уверенной, опасной, неуязвимой. Зеркало показало наяду — существо из чистой воды и зелёного света, которое может утопить любого, кто подойдёт слишком близко. Жемчуг она оставила. Чёрные туфли — тоже. Поправила волосы, макияж, провела пальцем по шее — Шанель, твою мать, — открыла дверь и... вскрикнула от ужаса.

В дюйме от своего лица она увидела чью-то физиономию и занесённый кулак. В первый момент видение представилось ей картиной какого-то художника вроде Пикассо — на которой слезы, набрякшие веки, красные глаза, мокрые губы и распухший от влаги нос смешались в малиновом тумане печали. Придя в себя, она положила руки на худенькие плечи и ласково повернула стоявшего перед ней мальчика, чтобы рассмотреть его левое ухо — у Нила не хватало треугольного кусочка мочки, вырванного собакой, когда ему было три. Это оказался Том. Другой рукой он держал серый носок. Немного отступив, она увидела в конце коридора Нила, тоже босого и тоже державшего в руке носок.

— Малыш! Что случилось?

Мальчик был не в состоянии говорить. Он лишь поднял носок и показал им куда-то в конец коридора. Адель наклонилась вперёд и увидела Нила.

— Значит, у каждого из вас есть по носку.

Мальчик кивнул, громко сглотнул и выдавил:

— Бетти сказала, что выпорет нас, если мы немедленно не спустимся вниз к ужину, но у нас только одна пара носков.

— И из-за этого вы поссорились? — спросила Адель.

Том выразительно тряхнул головой — нет, не из-за этого.

Адель отвела мальчиков в их комнату — ту самую, смежную с детской. Они оба так доверчиво держали её за руки — тёплые, липкие от пота ладошки, — что она испытала странное, почти острое удовольствие, не переставая, однако, думать о своём новом платье, которое могли испачкать.

— Вы не просили сестру помочь вам? — спросила она. — Линду?

— Она с нами сейчас не разговаривает, — сказал Том.

— Почему же?

— Она нас ненавидит, — ответил Нил из-за двери.

Адель вошла в комнату. Одежда раскидана по всем углам, мокрые полотенца свисают со стульев, апельсиновые корки и клочки разорванного комикса про Человека-паука валяются на полу, стулья опрокинуты, одеяла наброшены на спинки, матрасы съехали и висят на боку. На ковре между кроватями темнело мокрое пятно, в центре которого лежали кусок мыла и мокрые шарики из туалетной бумаги. Одна штора, сорванная с крючков, криво свисала из-под ламбрекена, и, несмотря на открытые окна, воздух в комнате был спёртым, как в старом шкафу. Все ящики комода были выдвинуты и пусты — будто в этой комнате уже устроили распродажу и вывезли всё барахло. Создавалось впечатление, будто детей заперли здесь на неделю, и они от скуки развлекались кто во что горазд: прыгали по кроватям, строили форты, играли в настолки, но всё бросали на полпути. Никто из домашних не обращал внимания на близнецов Куинси — детей Гермионы, младшей сестры Роуз, которая сбежала в Нью-Йорк с каким-то радиоведущим. И чтобы хоть как-то загладить вину перед ними, Адель бодро — нарочито бодро — сказала:

— В такой комнате мы никогда ничего не найдём.

Она принялась наводить порядок: заправлять постели, собирать мокрые полотенца, поднимать стулья. Скинув туфли на высоких каблуках — чёрт с ними, потом найду — взобралась на стул, чтобы закрепить штору. При этом она раздавала мальчикам посильные поручения. Они слушались её беспрекословно, но были тихими и подавленными, выполняли всё так, словно это было не избавлением и проявлением доброты, как рассчитывала Адель, а скорее карой, нагоняем. Им было стыдно за тот бардак, который они устроили. Стоя на стуле в облегающем тёмно-зелёном платье с открытой спиной и глядя вниз на мелькавшие рыжие головки занятых уборкой мальчишек, Адель поймала себя на простой и одновременно душераздирающей мысли: какими же отчаявшимися и напуганными должны чувствовать себя эти дети, лишённые любви и вынужденные из ничего выстраивать свою жизнь в чужом доме.

С трудом — в узком платье трудно было согнуть колени, а она всё ещё стояла на стуле — Адель спрыгнула вниз, села на заправленную кровать и похлопала по ней рукой, приглашая кузенов сесть рядом. Те, однако, остались стоять, выжидательно глядя на неё. Чуть нараспев, тоном учительницы младших классов, — таким тоном она когда-то говорила с Бетти, когда та боялась темноты — Адель сказала:

— Ну, не будем же мы плакать из-за потерянных носков, правда?

— Вообще-то мы хотели бы уехать домой, — невпопад ответил Нил.

Это её отрезвило — как пощёчина. И, обращаясь к ним уже как к взрослым — потому что в их глазах было слишком много взрослой печали — Адель объяснила:

— Сейчас это невозможно. Ваша мама теперь в Нью-Йорке с... она уехала немного отдохнуть. А ваш отец занят в колледже, поэтому вам придётся какое-то время побыть здесь. Простите, что вам уделяют мало внимания. Но вы ведь хорошо повеселились в бассейне...

— Мы хотели участвовать в спектакле, — перебил её Том, — но Бетти вдруг ушла и до сих пор не вернулась.

— В самом деле? — Адель вздохнула. Ну вот, ещё одна забота — Бетти должна была вернуться давным-давно. Она вспомнила о тех, кто ждал её внизу: Роуз, повариха, Леон, гость Пол Маршалл, Рэйф. Даже вечернее тепло, напоённое густыми запасами высохшей травы, налагало некоторую ответственность — о таком летнем вечере мечтаешь весь год, а она слишком озабочена всякой хернёй, чтобы ответить на его зов. Райским наслаждением было бы выпить джина с тоником на террасе в компании Леона. Она ведь не виновата, что тётка Гермиона сбежала с радиоведущим, который каждую неделю ведёт душеспасительные беседы. Хватит грустить! Адель встала и хлопнула в ладоши:

— Да, жаль, что спектакль не состоится, но ничего не поделаешь. Давайте-ка найдём вам какие-нибудь носки и отправимся вниз.

Поиски показали, что носки, в которых мальчики пришли, — в стирке, а тётка Гермиона, которая совсем кукухой поехала от своей страсти, положила им всего одну запасную пару. Адель зашла в комнату Бетти — та была пустая, дверь нараспашку, как глотка после крика — и полезла в комод. Вытащила наименее девчачьи носки — белые, короткие, до щиколотки, с красно-зелеными клубничками по краю, которые выглядели так, будто их нарисовал пятилетка под кислотой. Потом подумала: они ж начнут грызню из-за этих клубничек. Вернулась, взяла еще одну пару. Заодно выглянула в окно: куда подевалась её сестричка?

Вернулась к мальчикам, причесала Тома гребешком, который выудила из вазы с пластиковыми цветами — те стояли на тумбочке, покрытые пылью. Зажала его подбородок двумя пальцами, как будто собиралась дать таблетку щенку, и сделала ровный пробор — от уха до уха. Нил терпеливо ждал своей очереди, переминаясь с ноги на ногу. Потом мальцы, не сказав ни слова, натянули носки и ломанулись вниз по лестнице, грохоча пятками по ступеням, чтобы предстать перед Бетти и её железной волей.

Адель медленно потопала следом, как приговоренный к смерти, который делает вид, что просто вышел подышать. Проходя мимо того самого зеркала над лестницей, мельком глянула на себя и осталась довольна. Ну, как сказать — ей уже было все равно. После возни с близнецами настроение переключилось, и в голове замаячило смутное решение — без конкретики, без плана, но чёткое, как удар молотка: надо валить отсюда нахрен. Мысль успокаивала, приносила почти удовольствие, и в ней не было ни капли отчаяния. Добравшись до площадки второго этажа, Адель затормозила. Там, внизу, Роуз Кэмерон, чувствуя себя виноватой за то, что бросила всех на произвол судьбы, наверняка создавала вокруг себя атмосферу приторной вежливости и неловкости, как дешевый освежитель воздуха в сортире. К этому прибавлялось еще и исчезновение Бетти — если, конечно, она вообще исчезла. На поиски уйдет куча времени и нервов. Скоро позвонит её муженек — Уорд Кэмерон — и скажет, что задерживается на работе и останется ночевать в городе, потому что у него там дела поважнее, чем семья. Леон, который умел уворачиваться от ответственности лучше, чем кот от воды, конечно, не станет играть роль хозяина. Формально этим должна была заняться Роуз, но в конце концов о том, чтобы вечер не провалился в тартарары, придется париться Адель. Это было очевидно. И бесполезно пытаться что-то изменить. Ей не удастся расслабиться, не удастся посидеть с Леоном, выпить и забыться, не удастся вырваться на волю и пройтись босиком по траве под звездами — потому что она всегда, мать её, кому-то что-то должна.

Адель оперлась рукой о черные лакированные перила — крепкие, но фальшивые, как и весь этот неоготический стиль, который дед Рэйфа отгрохал на деньги от своих дурацких патентов на замки. Над её головой на трех цепях висела кованая люстра, которую никто и никогда, сколько она себя помнила, не зажигал — боялись, наверное, что рухнет на чью-нибудь умную голову. Лестницу освещали два бра с кисточками и абажурами из поддельного пергамента, дававшие желтый, мутный свет — как моча алкоголика после тяжелой недели. В этом свете она подошла к краю площадки и перегнулась через перила, чтобы заглянуть в дверь комнаты Роуз. Дверь была приоткрыта, оттуда падала полоска света — значит, Роуз встала после дневного отдыха и теперь, скорее всего, наводила марафет. Адель вернулась на место, но продолжала мямлить: спускаться вниз ей хотелось, как лезть в ледяную воду в ноябре. Но выбора не было.

В приготовлениях к ужину не было ничего нового, но её это не волновало. Уорд Кэмерон с головой ушел в работу — как всегда, когда дома становилось слишком шумно или слишком тихо, или когда ему просто хотелось свалить. Роуз вечно пряталась за мигренью. Бетти ждала материнской заботы от старшей сестры, хотя та сама была еще почти ребенком. Адель не думала, что все так легко вернутся к старым ролям. Колледж изменил её, и ей казалось, что она стала неуязвимой для этой семейной драмы. Но никто не заметил в ней перемен — или им было насрать, что одно и то же, — а она не могла сопротивляться их ожиданиям. Она никого не винила, но всё лето торчала здесь, уговаривая себя, будто восстанавливает важную связь с семьей Кэмеронов — семьей, которая была к ней добра, но где она всегда оставалась чужой, приживалкой, дочерью экономки, которую терпят из милости. Но реальность была проще: никакой связи никогда не существовало.

Адель перешла холл, раздвинула портьеры — тяжелые, бархатные, воняющие пылью и старыми сигаретами — и оказалась в коридоре с черно-белой плиткой, который вел на кухню. Там лица — без тел, как в дешевом ужастике — плавали в облаке пара на разной высоте, будто наброски в альбоме студента художественного училища, который по ночам подрабатывает в морге. Все уставились на что-то, стоявшее на столе и скрытое широкой спиной Бетти. Красноватое свечение на уровне щиколоток шло от раскаленных углей в печи, дверцу которой как раз сейчас кто-то с диким лязгом и руганью захлопнул. Густой пар валил от котла с кипятком — за котлом никто не следил, и он кипел, готовый выплеснуться. Долл, помощница поварихи, худая деревенская девка с пучком рыжих волос, стояла у раковины и злобно драила крышки, но тоже повернулась вполоборота, чтобы видеть, что там Бетти выставила. Одно лицо было Роуз Кэмерон — бледное, губы сжаты, — другое — Дэнни Хардмена, прыщавого идиота, который пялился на всех с тупым любопытством, третье — его папаши, старого Хардмена, с лицом как печеное яблоко. А надо всем этим на табуретках торчали серьезные рожи Тома и Нила, как два рыжих судьи на вынесении приговора. Адель поймала взгляд Дэнни — мерзкий, липкий, как жвачка на подошве — и зыркнула на него так, что он отвернулся и сделал вид, что внезапно заинтересовался обоями. Усердная работа в кухонном пекле шла весь день, каменный пол стал скользким от очистков и жира, мокрые полотенца свисали с веревки, как обветшалые флаги на корабле, который пошел ко дну лет десять назад. Адель уперлась подбородком в корзину с очистками — Бетти отнесет их своей свинье, которую кормила к декабрю, чтобы на Рождество была ветчина.

— Снимай его уже, Господи! — заорала Бетти.

Долл отскочила от раковины, поскользнулась, чуть не рухнула, схватила две тряпки и стащила котел с огня, обдав всех паром, от которого у Адель защипало глаза. Сквозь немного рассеявшийся пар она увидела Полли — горничную, которую все считали тупой, и которая вечно торчала на работе, потому что дома её никто не ждал. Её коровьи глаза были устремлены на стол. Адель обошла Бетти и увидела то, на что уставились все: огромный, черный от сажи противень, только что из печи, на котором неровными золотистыми рядами лежало немереное количество печеной картошки. Еще шипела, трещала, лопалась. Картофелин было штук сто, не меньше, и Бетти металлической лопаткой отдирала их от железа — некоторые прилипли намертво, как приклеенные. Нижние стороны картофелин были клейкими, блестящими, кое-где желтая корочка стала перламутрово-коричневой, а в лопнувших местах края трещин закрутились кружевом. Картошка вышла — бомба.

Перевернув последний ряд, Бетти повернулась к Роуз, которая стояла у двери с мокрым полотенцем на шее:

— И вы, мэм, хотите это — в картофельный салат?

— Именно, — ответила Роуз, даже не моргнув. — Срежьте корочку, промокните от жира, нарежьте, переложите в большой салатник, сбрызните маслом, а потом... — она махнула рукой в сторону корзины с фруктами у кладовки, где мог быть лимон, а могло и не быть.

Бетти воздела руки к потолку, как ветхозаветный пророк, у которого только что развалился храм:

— Может, вам еще салат из брюссельской капусты? Или из цветной? А может, с чесночным соусом? Я вам еще воздушные шарики могу настрогать, если хотите!

— Вы делаете из мухи слона, — устало сказала Роуз, и в её голосе было столько усталости, будто она прожила три жизни подряд.

— Или салат из хлебно-масляного пудинга? — не унималась Бетти. — Я бы могла вам хоть сейчас наколдовать!

Один из близнецов — Том или Нил, пофиг — прыснул, зажав рот ладошкой.

Не успела Адель и представить, чем это кончится — дракой или битьем посуды, — как повариха крутанулась к ней, схватила за руку своими липкими пальцами и заныла:

— Мисс Адель, сначала мне велели жарить мясо, я весь день стояла у плиты, у меня чуть кровь не закипела, а теперь они хотят превратить мою картошку в салат! Вы ж понимаете, это безумие какое-то!

Сцена была новой — с зрителями, как в театре, — но проблема оставалась той же, что и всегда: как установить мир и не дать Роуз потерять лицо? Адель хотела одного: свалить с Леоном на террасу, выпить, расслабиться — чёрт возьми, она заслужила это после дня, который тянулся как резина. Поэтому она примкнула к побеждающей фракции — то есть к Роуз, — а Бетти, которая отлично знала правила игры, фыркнула, разогнала всех и взялась за нож. Роуз и Адель отошли к двери в огород.

— Дорогая, сейчас слишком жарко, и я не намерена менять своё решение относительно салата, — твердо сказала Роуз.

— Роуз, я знаю, что сейчас жарища, как в аду, — ответила Адель. — Но Леон обожает жаркое Бетти. Он ждёт его не дождется. Я слышала, как он хвастался им перед Полом Маршаллом. Говорил, что это лучшее, что он ел в жизни.

— О господи, — вздохнула Роуз с такой безнадежностью, будто её приговорили к вечным мукам.

— Я полностью на Вашей стороне. Я тоже против жаркого в такую погоду — это идиотизм. Но пусть у людей будет выбор. Пошлите Полли нарвать салата. В кладовке есть свекла. Повариха сварит еще картошки и остудит. Все будут довольны.

— Дорогая, ты права. Знаешь, мне бы очень не хотелось подвести Леона. Он такой славный, и так редко приезжает.

Так решение было принято, жаркое спасено, мир на кухне восстановлен. Бетти рявкнула на Полли, чтобы та начистила картошки, и та с ножом в руке выскочила в огород, в сумерки, где комары уже кружили над грядками.

Когда Адель и Роуз вышли в холл, Роуз надела солнечные очки — уже вечером, но очки были нужны, чтобы не спровоцировать мигрень — и сказала с той надломленной интонацией, которая бывает у хронических больных:

— Я рада, что здесь всё утряслось, потому что на самом деле меня больше всего волнует Бетти. Знаю, она расстроена и бродит где-то, может, у озера или в храме. Пойду приведу её, пока она глупостей не наделала.

— Отличная идея, — сказала Адель. — Я тоже за неё волнуюсь. Только сначала я выпью с Леоном, ладно?

Она ни за что не стала бы отговаривать Роуз — наоборот, хотела, чтобы та убралась подальше, и оставила их с Леоном хотя бы на полчаса.

Гостиная, которая утром ослепила Адель солнечными квадратами, теперь утонула в сумерках, и только одна лампа горела у камина — тускло, как свечка в конце тоннеля. Французские окна были распахнуты, открывая вид на зеленеющее небо и знакомый силуэт Леона, прислонившегося к перилам террасы. Он курил, и дым поднимался вверх. Проходя через комнату, Адель услышала звон льда в его стакане. Выйдя на террасу, она вдохнула запах мяты, ромашки и пиретрума — того самого садовника, которого уволили до её рождения, но растения, которые он посадил, жили до сих пор.

— Адель! — Леон повернулся к ней с улыбкой. — Я жду тебя уже минут сорок, чуть не сдох от скуки.

— Прости, — сказала она, подходя. — Где мой стакан?

На низком столике у стены, освещённом керосиновой лампой, был устроен бар: джин, тоник, лёд, лимон. Адель налила себе щедрую порцию, прикурила от сигареты Леона, чокнулась.

— Красивое платье, — заметил Леон.

— Ты заметил?

— Ну-ка повернись. — Она повернулась, и парень присвистнул. — Грандиозно. А я и забыл про твою родинку на спине.

— Как там на новой работе? — спросила Адель, чтобы сменить тему.

— Скучно и исключительно приятно, — сказал Леон. — Живём ожиданием выходных. Когда ты наконец приедешь в гости?

Они спустились с террасы на гравийную дорожку между шпалерами роз и пошли к фонтану. Там, у воды, они повернулись к дому и прислонились к парапету — к тому самому, где сегодня утром разбилась ваза. Журчала вода, пахло тиной.

— У меня тут скоро крыша поедет, — сказала Адель. — Если ещё денек здесь останусь.

— Неудивительно, — хмыкнул Леон. — Ты опять играешь всеобщую мамочку. Знаешь, что многие девушки теперь работают? Сдают экзамены на госслужбу. Старик Кэмерон был бы рад.

— Куда меня возьмут с моими оценками, — горько усмехнулась Адель.

— Ты попробуй — и увидишь, что это ни хрена не значит.

Они постояли молча. Вечер опускался.

— Я бы хотела уехать в Нью-Йорк, — сказала девушка. — Очень хотела бы.

Леон кивнул, и они направились обратно. На террасе их ждала Бетти — она металась, как заводная кукла. Из гостиной донёсся голос Роуз:

— Говорю в последний раз. Немедленно отправляйся наверх и переоденься.

Бетти бросила взгляд на Адель и Леона, потом двинулась к дверям, сжимая в руке сложенный листок.

— Мы устроим тебя в один момент, — сказал Леон Адель.

Когда они вошли в гостиную — свет уже горел везде, — Роуз стояла у двери в столовую, снисходительно улыбаясь. Бетти была там же, босая, в грязном белом платье. Леон протянул к ней руки и дурашливо произнес лондонским акцентом:

— Ну-к, ну-к, гляньте-ка, моя малая подруга?

Бетти, пробегая мимо Адель, сунула ей в руку бумажку, взвизгнула «Леон!» и повисла у него на шее.

Понимая, что Роуз смотрит, Адель изобразила удивление и развернула листок. К счастью, ей не пришлось менять выражение лица — оно окаменело само собой. Смысл короткого машинописного текста сводился к одному грязному слову, повторявшемуся снова и снова. Промежность. Лизать. Она прочитала — и кровь отхлынула от лица. Рядом Бетти щебетала про «Крушения Эвелин»:

— ...специально для тебя и Рэйфа, но всё испортилось...

Ещё никогда девочка не была такой возбужденной.

Одно слово вертелось в голове Адель: «Конечно». Как она могла не заметить? Наконец всё стало ясно. С чего бы она так долго выбирала платье, спорила с Рэйфом из-за вазы, не могла уехать? Она была слепа. Прошло довольно много времени. Складывая письмо, она поняла: оно не могло прийти незапечатанным. Обернулась и посмотрела на сестру.

Леон говорил Бетти:

— А как тебе такое? Я отлично читаю по ролям. Давай сыграем вдвоём.

Адель обошла его и встала перед Бетти.

— Бетти, — спросила она ровным голосом. — Ты это читала?

Бетти заерзала, засмеялась и уткнулась Леону в грудь.

С другого конца комнаты Роуз сказала:

— Ну хватит, успокойтесь.

Адель обошла Леона с другой стороны.

— Где конверт? — спросила она.

Бетти дико захохотала, не отвечая.

И тут Адель почувствовала сзади движение. Повернулась — и оказалась лицом к лицу с Полом Маршаллом. В руке он держал серебряный поднос с пятью бокалами коричневой жидкости — коктейль из рома и шоколада. Он взял один, протянул ей.

— Я настаиваю, чтобы вы это попробовали, — сказал он, сияя.

Адель взяла бокал. Рука не дрожала. Сунула письмо в карман — туда, где оно будет жечь её всю ночь — и сделала глоток. Вкус горький, сладкий, тошнотворный — идеальный.

— Замечательно, — ответила девушка, глядя мимо Маршалла, туда, где Бетти всё ещё висела на Леоне, а Роуз улыбалась с натяжкой. — Просто замечательно.