𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

К концу дня высокие облака на западе сбились в тонкую желтоватую полосу, которая через час превратилась в плотное оранжевое свечение, повисшее над гигантским гребнем парковых деревьев, как вывеска мотеля в пустыне, обещающая дешёвый секс и горячий душ. Листья стали цвета старой бронзы, между ними мерцали маслянисто-чёрные ветви, а высохшая трава напиталась красками заката, будто впитала кровь какого-то неведомого животного. Такой пейзаж мог бы придумать только какой-нибудь художник-фовист, который нажрался грибов и решил, что небо должно быть красным, а земля — оранжевой, и к чёрту реализм. Закатное солнце теряло силу, но температура, казалось, только повышалась. Ветер, который весь день приносил хоть какое-то облегчение, стих окончательно, и воздух стал неподвижным и тяжёлым, как одеяло, которым накрывают лицо покойника.

Если бы Рэйф Кэмерон потрудился вылезти из ванны и выгнуть шею, он мог бы увидеть этот пейзаж через запотевшее слуховое окно. Но он не вылезал. Он лежал в чуть тёплой воде уже больше часа, и его кровь, смешанная с лихорадочными мыслями, давно нагрела воду до температуры человеческого тела. Небо за окном медленно переливалось из жёлтого в оранжевое, а внутри Рэйфа его собственные воспоминания переливались из желания в стыд, из стыда в гнев, из гнева в животную, первобытную похоть.

— Чёрт, — прошептал он в пустоту ванной. — Чёрт, чёрт, чёрт. Что она со мной сделала?

Он снова и снова прокручивал сцену у фонтана. Капля на её плече. Мокром плече. Маленький вышитый цветок на чашечке её лифчика — какая-то дурацкая ромашка, которую она, наверное, купила в «Таргете» за пять баксов. Груди — маленькие, широко расставленные, с сосками, которые он отчётливо разглядел сквозь мокрую ткань, когда она вылезала из воды. На спине, полуприкрытая бретелькой, — родинка, похожая на кляксу от кофе. Когда она наклонилась, чтобы подхватить юбку, и подняла ступню, на подушечках её маленьких пальцев блестели капли воды. На бедре — ещё одна родинка, размером с десятицентовую монету, а на голени — красное пятно, может, шрам от удара велосипедом в детстве. Это не портило её. Наоборот, делало её живой, человеческой, доступной — и от этого желание становилось почти невыносимым, как зубная боль, которую нечем заглушить.

— Я схожу с ума, — сказал он вслух. — Я, мать его, схожу с ума по девушке, которая даже не смотрит на меня нормально уже три года.

Он знал Адель с детства — она была дочерью их горничной, Линн Барретт, которая работала у Кэмеронов с тех пор, как Рэйфу исполнилось десять. Адель часто приходила в дом, играла с ним, лазала по деревьям, но потом что-то случилось. В колледже они почти не общались. Она была на гуманитарном, он на юридическом. Он видел её пару раз на вечеринках, но она всегда держалась в стороне, как будто боялась, что кто-то подумает, будто они больше чем просто знакомые.

А может, она просто не хотела, чтобы её видели с сыном хозяев, — подумал он. — Сука, даже это бесит.

Теперь он знал, что будет делать. Он напишет ей письмо. От руки. Не на этом долбаном ноутбуке, не в аймессенджере, а по старинке — от руки, на бумаге, чернилами, как в восемнадцатом веке. Потому что, чёрт возьми, если уж унижаться, то по-крупному.

Он вылез из ванны, вытерся наспех дырявым полотенцем, натянул джинсы и свежую рубашку — не застегнув, с голым торсом, — и прошлёпал в свой кабинет. Кабинет был тесной каморкой под южным скатом крыши, где едва помещался старый кухонный стол, заваленный книгами, распечатками и юридическим хламом.

На столе, прислонённые к скошенной стене, лежали стопки увесистых томов — «Гражданский процесс Фермера», «Договорное право Уиллстона», «Конституционное право Стросса». Рядом — выцветшие конспекты лекций по уголовному праву, исписанные мелким, убористым почерком, который Рэйф ненавидел, но разбирал с трудом. Из высокой оловянной кружки с отломанной ручкой торчали цветные стикеры — он ими закладывал нужные страницы в сводах федеральных законов. Тут же валялся смартфон с треснутым экраном, на котором были открыты электронные версии судебных прецедентов — «Мэпп против Огайо», «Миранда против Аризоны», все эти скучные названия, которые он должен был знать наизусть.

На полке над столом стоял тяжёлый Свод законов штата Северная Каролина — толстенный кирпич в чёрной обложке, который отец подарил ему на двадцатилетие со словами: «Это твоя Библия, сынок. Читай её каждую ночь». Рэйф не читал его каждую ночь. Он вообще его не открывал после второго курса. Но книга стояла, собирала пыль и напоминала о том, что он должен стать юристом, потому что его дед был юристом, и его отец тоже, и деньги в семье пахнут не навозом, а судебными исками.

На самом столе, поближе к тому месту, где сидел Рэйф, лежало несколько свежих юридических журналов — «North Carolina Law Review», «Harvard Legal Digest», — присланных по подписке, которую оплачивала мать. Она надеялась, что он будет следить за правовой мыслью и однажды напишет свою статью. Рэйф надеялся, что однажды ему захочется это сделать.

Пока что мне хочется только одного, — подумал он, и его взгляд упал на книгу, которую он взял у Адель неделю назад — «Юридическая терминология для начинающих». Она нашла её в библиотеке на верхней полке, за пыльными энциклопедиями, и протянула ему с той своей полунасмешливой улыбкой, от которой у него всё внутри переворачивалось. Рэйф поднёс книгу к лицу и вдохнул. Запах пыли, старой бумаги и — его собственное мыло для рук. Ничего, что принадлежало бы ей.

Боже, я превращаюсь в того самого клоуна, — подумал он. — Фетишизация книжных запахов — это новый уровень падения.

Он положил книгу на место.

Рэйф сел за стол, выдвинул ящик, достал чистую бумагу — плотную, кремовую, с водяными знаками, которую Роуз покупала для благодарственных писем. И ручку. Самую обычную шариковую, «Паркер», с синими чернилами. Он открутил колпачок, положил перед собой лист и уставился в него, как баран на новые ворота.

Пиши, — приказал он себе. — Пиши, твою мать.

Он начал:

«Адель».

Стоп. Слишком официально.

«Ада» — детское прозвище, которым он называл её, когда им было по десять лет. Она, наверное, ненавидит его.

«Дорогая Ада», — написал он и зачеркнул слово «дорогая». Слишком слащаво, как в дешёвых любовных романах, которые его мачеха читала лёжа с мигренью.

В конце концов он написал приличное письмо:

«Адель. Извини за сегодняшнюю херню с вазой. Я был рассеянным мудаком. Ты имела полное право на меня орать. Может быть, сегодня за ужином мы сможем поговорить как нормальные люди, а не как два идиота в каком-то дешёвом сериале для подростков. Рэйф».

Он перечитал. Сойдёт. Не идеально, но сойдёт. Во всяком случае, это было честно и не выглядело так, будто он собирается предложить ей руку и сердце.

Парень отложил этот лист в сторону — на левый край стола, где лежали его конспекты по римскому праву — и взял новый.

А теперь то, что я действительно хочу сказать, — подумал Рэйф, и его пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки.

Он написал откровенное письмо:

«Адель. Я не могу выкинуть из головы то, как ты выглядела у фонтана. Твоя мокрая рубашка, прилипшая к груди. Твои соски — я их видел, чёрт возьми, я их видел сквозь ткань. Мокрая ткань на твоих бёдрах, облепившая каждую чёртову извилину. Я хочу зарыться лицом в твою промежность и лизать тебя, пока ты не закричишь. Каждую ночь я думаю об этом. Каждую гребаную ночь, блядь. Я больше не могу притворяться, что ты для меня просто подруга моего детства. Ты для меня всё. Рэйф».

Он перечитал это — и его член дёрнулся в джинсах. В груди колотилось сердце, ладони вспотели, на лбу выступила испарина, хотя в кабинете было не больше восьмидесяти градусов.

ЭТО нельзя отправлять, — подумал парень. — Это безумие. Она либо застрелит меня, либо никогда больше не заговорит.

Он положил этот лист на стол, поверх стопки распечаток судебных дел, прикрыв увесистым томом «Уголовного права» — того самого, который он швырял в стену, когда злился на профессора.

Он взял чистый конверт. Нужно было выбрать, какое письмо отправить. Рэйф посмотрел на приличное (лежало слева, на конспектах). Потом на грязное (под томом, справа). Подумал. Потом, движимый какой-то дьявольской смесью надежды и отчаяния, он сунул в конверт грязное. Запечатал его, лизнув клапан — вкус клея был горьким, как будущее. Написал на конверте чёрной ручкой: «Адель».

Пусть знает, — подумал Рэйф. — Пусть знает, что я о ней думаю. Хуже уже не будет.

Он сунул конверт в карман пиджака, набросил пиджак на плечо. Уже собрался выходить, когда в дверях кабинета появилась Бетти. Без стука, как всегда. В белом муслиновом платье, измазанном зеленью, босиком, с красными глазами и спутанными волосами. Она выглядела как привидение, которое устало пугать и просто ищет, где бы присесть.

— Ты чего? — спросила девочка.

— Собираюсь на ужин, — сказал Рэйф. — А ты что здесь делаешь?

— Просто так.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда Рэйф сказал:

— Погоди.

Он полез в карман, достал конверт. Подержал его в руке, чувствуя, как бумага нагревается от его пальцев.

— Передашь это Адель?

Бетти посмотрела на конверт. В её глазах мелькнул холодный, быстрый интерес — как у кошки, завидевшей птицу.

— Она будет рада? — спросила Бетти.

— Не знаю. Но это не твоё дело.

Он протянул конверт, и она взяла его. Зажала в кулаке.

— Ладно, отдам.

Бетти вышла и зашлёпала по лестнице вниз.

Рэйф выдохнул, сел на край стула и вдруг — как удар током — осознал.

Я отдал ей грязное письмо. То, которое лежало под томом. Я перепутал. Я сунул не то в конверт. БЛЯДЬ.

Он вскочил, опрокинув стул. Кинулся к двери, сбежал по лестнице, перемахивая через три ступеньки. В холле никого. Выскочил на крыльцо. В сумерках, метрах в пятидесяти, он увидел Бетти — её белое платье светилось в оранжевом мареве. Она шла по аллее к озеру, держа конверт в руке.

— Бетти! — заорал он. — Стой! Отдай конверт обратно! Я передумал!

Девчонка обернулась. Увидела его — и вместо того чтобы остановиться, побежала. Босиком, но быстро. Свернула с аллеи на тропинку, ведущую к старому храму.

— Бетти, мать твою, стой! — заорал Рэйф.

Он побежал за ней, но у него были дурацкие туфли на кожаной подошве, которые скользили по гравию, как лыжи по асфальту. Споткнулся, едва не упал, выругался. Бетти уже пересекла первый мост и скрылась за дубами. Он добежал до моста, остановился, тяжело дыша.

В темноте мелькнуло белое пятно — и пропало.

— СУКА! — крикнул он в пустоту. Голос эхом ударился о стволы деревьев, и на него никто не отозвался. Только летучая мышь пролетела над головой, задев крылом по щеке.

Рэйф постоял, опустив руки, чувствуя, как пот стекает по спине. Он пытался придумать, что делать. Бежать дальше? Бесполезно — Бетти знала все тропинки, она выросла в этом парке. Искать её? В темноте, будучи белым парнем в дорогих туфлях? Ну да, конечно.

Она отдаст письмо Адель, — подумал он. — Адель прочитает. И тогда — прощай, надежда.

Он медленно побрёл обратно к дому. Начистил туфли — механически, как робот. Переоделся в чистую рубашку. Застегнул все пуговицы, даже верхнюю, хотя душно было, как в парилке. Вышел на улицу, срезая путь через рощу, но теперь шёл медленно, тяжёлыми шагами, опустив голову. Воздух казался ему не просто тяжёлым — он давил на плечи.

Парень вышел на мост — тот самый, каменный, — и остановился. Достал сигарету, закурил. Дым поплыл в неподвижном воздухе, растворяясь в темноте.

Придётся объясняться, — думал парень. — Скажу, что это ошибка. Что письмо не для неё. Что я положил не тот лист в конверт. Что я вообще не хотел...

Он не верил себе. Никто бы не поверил. Особенно Адель.

— Твою мать, — прошептал он. — Твою мать, твою мать, твою мать.

Он бросил окурок в воду, посмотрел, как тлеющий кончик падает и гаснет, и зашагал дальше — вниз, к дому, к освещённым окнам, к ужину, который обещал стать самым худшим в его жизни.

Ещё не вечер, — подумал Рэйф, но сам себе не поверил.

Его шаги гулко отдавались на гравии. В доме Кэмеронов горели окна, и на фоне тёплого света мелькнула маленькая белая фигурка — Бетти вбежала в дверь.

Рэйф ускорил шаг.

Ему казалось, что он вступает на поле боя. Но он не знал, что война уже началась.