𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Храм на острове построил какой-то архитектор хрен знает когда — в конце восемнадцатого века, стиль типа «давайте сделаем красиво, чтобы богатые дяди и тёти радовались, глядя на пейзаж». Никакого религиозного смысла там с самого начала не было. Просто украшение. Приятная мелочь, чтобы усилить впечатление пасторальной идиллии — типа «посмотрите, у нас здесь руины, как в старые добрые времена, только мы их сами построили».

Храм стоял на откосе у самой воды, и его колонны красиво отражались в озере. Ветви вязов и дубов падали на фронтон, создавая тень, достойную открытки из «Холлмарк». Но если подойти поближе — боже, какое же это было печальное зрелище. Влага просачивалась сквозь дерьмовую гидроизоляцию, и штукатурка отваливалась пластами, как кожа с обгоревшего трупа. В конце девятнадцатого века какой-то умник сделал халтурный ремонт — замазал дыры цементом, но не покрасил, и цемент со временем потемнел, стал коричневым, отчего весь храм выглядел так, будто у него оспа. Кое-где из стен торчала гнилая дранка — как рёбра умирающего от голода животного, которое ещё не поняло, что пора сдаваться.

Двойные двери, которые когда-то вели в круглый зал под куполом, исчезли ещё до рождения Уорда. Каменный пол был усеян заплесневелыми листьями и птичьим дерьмом — местные пернатые облюбовали это место для своих посиделок. В георгианских окнах не осталось ни одного целого стекла — ещё тогда, в конце нулевых, друзья Рэйфа (который тогда был молодым придурком) повыбивали их из спортивного интереса. Высокие ниши, где когда-то стояли какие-то статуи — может, богов, может, просто голых тётек, — теперь пустовали и затянулись паутиной, похожей на старые рыболовные сети.

Каким-то чудом здесь сохранилась скамейка. Её притащили с деревенской бейсбольной площадки те же самые придурки — они отломали ножки, использовали их для сокрушения окон, а сами ножки вросли в землю среди крапивы и нетленных осколков стекла. Крапива, кстати, стояла высокая, самодовольная, как зал ожидания в аду.

Храм был похож на павильон у бассейна — тот тоже имитировал какую-то древнюю архитектуру, хотя никто из Кэмеронов понятия не имел, что именно они имитируют. Время от времени, чаще всего под Рождество, когда люди особенно любят строить планы, кто-нибудь из семьи бродил по мосткам и клялся, что надо бы наконец разобраться в истории этого места. Но наступал новый суматошный год — и все забывали.

Именно эта потеря памяти делала храм по-настоящему печальным. Не столько его обветшание, сколько то, что никто уже не помнил, зачем он здесь. Храм напоминал сироту, оставшегося после смерти богатой мамаши, который состарился до срока и махнул на себя рукой. Единственное, что было не на совести Кэмеронов, — большое пятно сажи на внешней стене, там, где когда-то двое бродяг разожгли костёр и жарили карпа. В траве перед входом долгое время валялся сморщенный башмак — какой-то бездомный потерял, а кролики его обгрызали. Сегодня Бетти его не увидела — всему приходит конец, даже старым башмакам.

Бетти подумала, что этот храм, наверное, носит траур по настоящему старому дому, который сгорел здесь двести лет назад. Может быть, он скорбит о том величии, которого никто из живых уже не помнит. Мысль была смутно религиозной. Но призрак давней трагедии, витавший над храмом, спасал его от того, чтобы считаться просто фальшивкой. Он придавал руинам какую-то подлинность.

Бетти стояла с прутом в руке перед крапивой и чувствовала, как внутри неё закипает желание уничтожать.

Долго хлестать крапиву палкой и не выдумать при этом какую-нибудь историю просто невозможно. Через несколько минут Бетти, поглощённая своей новой игрой, уже испытывала зловещее удовольствие. Со стороны она, наверное, выглядела как обычная злая девочка, которая вымещает обиду на растениях, но внутри неё разворачивалась эпическая битва.

Она нашла гибкую ореховую ветку, ободрала с неё кору, и теперь в её руке был трёхфутовый прут — идеальное оружие.

Высокая самодовольная крапива с жеманно склонённой головкой и нижними листьями, простёртыми, как руки ищущей защиты невинности, была Линдой. Бетти замахнулась, и прут, свистнув, рассек воздух — «вжи-и-их!» — и свалил наглую дрянь на колени. Бетти ощутила такое жгучее удовлетворение, что не могла остановиться.

Следующие несколько стеблей тоже получили имя Линды. Одна крапивина, склонявшаяся к соседке и что-то ей нашёптывавшая — наверняка гадости про Бетти, — получила сильнейший удар по губам. Вторая стояла отдельно, склонив голову набок, явно замышляла какую-то коварную интригу. Ещё одна корчила из себя аристократку перед кучкой юных обожателей и рассказывала им небылицы про Бетти и её пьесу. Что ж, обожателям придётся умереть вместе с ней.

Каждая следующая крапивина наделялась одним из многочисленных пороков Линды — гордыней, жадностью, лицемерием, трусостью, упрямством — и была обречена пасть. В последнем припадке ярости все они валились под ноги Бетти, силясь ужалить. Но она была быстрее.

Когда «Линда» получила сполна и умерла окончательно — в клочья, в пыль, — Бетти переключилась на близнецов. Три пары молодых крапивных побегов поплатились за актёрскую бесталанность Тома и Нила. Возмездие было хладнокровным, никакой скидки на нежный возраст. «Это вам за то, что не умеете произносить слово „простодушна"», — подумала Бетти, и прут засвистел с удвоенной силой.

Потом несколько кустов крапивы воплотили в себе сам акт написания пьесы. Опустошённость, зря потраченное время, неразбериха, царящая в головах других людей, безнадёжность притворства — в саду искусств это были семена, подлежавшие безусловному уничтожению.

Расправившись с драматургией, Бетти почувствовала себя значительно бодрее. Она осторожно — чтобы не наступить на битое стекло — пошла вокруг храма, там, где трава росла вперемешку с молодыми деревцами.

Расправа с крапивой была символическим самоочищением. Теперь она переключилась на детство. На то детство, в котором она больше не нуждалась. Какое-то хилое растеньице, чахлое и жалкое, стало для неё символом всего, чем она жила до сих пор. Но этого казалось мало.

Бетти чуть расставила ноги для устойчивости — как фехтовальщица перед решающим ударом — и начала избавляться от себя прежней. Один за другим она нанесла тринадцать сокрушительных ударов — по числу прожитых лет.

— Получай, соплячка, которая боялась темноты, — прошептала Бетти, и прут обрушился на растение.

— Получай, идиотка, которая бегала к маме под юбку.

Ещё удар.

— Получай, дура, которая писала эти дурацкие сказки про принцев и рассчитывала на похвалу.

Вжик. Хрусть.

Она гневно сносила всё: детскую несамостоятельность, школярское желание показать себя, глупую гордость, которую она испытала, когда написала свой первый рассказ в одиннадцать лет, зависимость от маминого одобрения, тупую надежду, что Рэйф Кэмерон на неё посмотрит. Всё. Всё летит в пропасть.

Ошмётки листьев и стеблей летели через левое плечо и падали за спиной. Гибкий кончик прута, рассекая воздух, издавал звук, похожий на два тона сразу — будто кто-то взвизгивал: «Хва-тит! Слы-шишь? Вот тебе, сука!»

Действие захватило Бетти так сильно, что она начала мысленно произносить в такт ударам текст воображаемой спортивной статьи. Газета «Спортс Иллюстрейтед», чёрт возьми, или что-то в этом роде.

«Никто в мире не может сравниться с Бетти Барретт, которая в будущем году будет представлять Соединённые Штаты на Олимпийских играх и, без сомнения, завоюет там золото», — диктовал внутренний голос.

Вжик.

«Специалисты с восхищением изучают её технику: она предпочитает фехтовать босиком — это позволяет лучше удерживать равновесие, что критически важно в этом виде спорта», — Бетти и правда была босиком, и её грязные ступни твёрдо стояли на истоптанной крапиве.

Вжик.

«Посмотрите, как она управляет запястьем, как точно направляет рапиру, как распределяет вес тела, чтобы вложить в удар максимум силы. Обратите внимание на её отличительную особенность — вытянутые пальцы свободной руки, как у балерины. Рядом с ней некого поставить», — Бетти вытянула левую руку, поджав губы, как настоящая чемпионка.

Вжик.

«Дочь горничной и никому не известного отца — полная самоучка. Посмотрите, как сосредоточенно она вычисляет угол удара, никогда не промахивается, поражая каждый крапивный куст с нечеловеческой точностью. Только посвятив этому жизнь, можно добиться подобного мастерства. Страшно подумать, что она чуть было не потратила жизнь на написание сраных пьес!»

Бетти улыбнулась. Она чувствовала себя великой.

Вдруг где-то позади, со стороны первого моста, она услышала шум — низкое урчание двигателя и шорох шин по гравию. Какая-то машина, может, местный фермер возвращался с поля, а может, Дэнни Хардмен гнал старенький пикап своего отца. Не важно. Бетти замерла на долю секунды.

Кто-то едет, — подумала она. — Может, заметит меня.

Ей представилось, как водитель — какой-нибудь незнакомец, проезжающий мимо, — смотрит на неё и не верит своим глазам. Кто эта девочка, что в одиночестве упражняется на мосту? Босиком, с прутом в руке, с выражением абсолютной концентрации на лице. Может быть, он остановится, выйдет из машины и спросит: «Ты кто, чёрт возьми?» А она ответит: «Я — будущая олимпийская чемпионка по фехтованию. Бетти Барретт. Запомните это имя».

Из какого-то странного, почти мазохистского упрямства Бетти не позволила себе обернуться. Она продолжала методично рубить крапиву, делая вид, что не слышит и не видит. Пусть мир знает, что отныне я независима от чьего бы то ни было мнения. Я — признанный мастер, полностью поглощённая премудростями своего искусства. К тому же, если этот человек действительно заинтересован, ему придётся остановиться и подойти ко мне. А я со страдальческим смирением прощу ему, что он помешал моей тренировке.

Шум мотора удалялся. Машина проехала второй мост, потом третий, и звук затих вдали. Бетти истолковала это как уважение незнакомца к её профессиональным занятиям. Вот какой воспитанный человек, не стал мешать.

Но когда она, продолжая огибать храм, двинулась дальше — рубя на ходу траву, — дорога скрылась из виду, и машина больше не была слышна. Бетти вдруг почувствовала лёгкую грусть.

Оставленный позади путь был отмечен неровными контурами поверженной крапивы. На ступнях и щиколотках уже проступили зудящие белые волдыри — крапива отомстила, как могла. Кончик орехового прута продолжал петь, извиваясь в воздухе, листья и стебли разлетались в стороны. Но различать восторженные возгласы толпы становилось всё труднее.

Картинка, нарисованная воображением, блекла, как старая фотография на солнце. Удовольствие от движения притуплялось. Уставшая рука начинала ныть. Бетти снова превращалась в одинокую злую девочку, которая прутиком сбивает крапивные головки.

Она остановилась, отбросила прут в сторону — он улетел в кусты и затих — и осмотрелась.

Этот момент возвращения — приспособления заново ко всему, что было прежде и что каждый раз казалось чуть хуже, чем в прошлый раз, — был неизменной расплатой за временное забвение в фантазиях. Грёзы, ещё недавно казавшиеся такими яркими, такими настоящими, перед лицом тяжёлого, как бетонная плита, реального мира оборачивались мимолётной глупостью. И вернуться в них было невозможно — дверь закрылась.

«Проснись», — бывало, шептала ей Адель, когда Бетти кричала во сне. Сейчас она проснулась сама.

Она утратила божий дар творения. И безжалостно очевидной эта утрата становилась именно в такие моменты возвращения. Несколько минут назад она была олимпийской чемпионкой, и весь мир лежал у её ног. А теперь она просто тощая пятнадцатилетняя девочка с волдырями на ногах, которая стоит в ободранных шортах и футболке перед обоссанным крапивой храмом и понятия не имеет, что делать дальше.

Отчасти очарование её самообмана заключалось в иллюзии, будто она беззащитна перед его логикой. Будто она вынуждена на самом высоком уровне соревноваться с лучшими спортсменами мира, потому что к этому обязывает её собственное превосходство в сбивании крапивы прутом. Будто она должна из кожи вон лезть, чтобы не обмануть ожиданий ревущей толпы.

Но от себя не уйдёшь. И вот она снова в этом мире. Не в том, который создала сама, а в том, который создал её — и давит со всех сторон, как атмосферное давление перед ураганом.

Бетти поёжилась. Над озером темнело. Вечер медленно, но неумолимо вступал в свои права. Ей надоело бродить по парку, но и в дом возвращаться не хотелось. В доме — голоса, люди, вопросы. Адель, которая вечно суетится. Рэйф, который, наверное, уже переоделся к ужину и стоит у зеркала, поправляя галстук.

Неужели в жизни больше негде существовать? — подумала Бетти. — Только «в доме» или «вне дома»? Неужели человеку больше негде, блядь, быть?

Она повернулась спиной к храму и медленно побрела к мосту через лужайку, которую кролики «подстригли» так ровно, будто здесь работал профессиональный газонокосилка. Перед ней, подсвеченное заходящим солнцем, висело облако мошек. Каждая мошка дёргалась внутри него непредсказуемо, как будто была привязана невидимой резинкой. Таинственный танец — ухаживание? спаривание? — смысла которого Бетти не могла постичь.

В приливе какого-то мятежного, почти суицидального упрямства она вскарабкалась по крутому поросшему травой склону на мост. Остановилась посередине, прямо на проезжей части, и решила:

Я не двинусь, пока не получу знака.

Это был вызов, который она бросала жизни. Она не сойдёт с места, даже если кто-то — Роуз, Адель, кто угодно — позовёт её ужинать. Даже если чёртов Рэйф Кэмерон выйдет на крыльцо и лично попросит её вернуться.

Бетти останется здесь, на мосту. Будет стоять и ждать. Пока события — настоящие, гребаные события, а не её дурацкие фантазии — не ответят на вызов.

Она ждала, чтобы кто-то или что-то доказало ей, что она не просто маленькая девочка, которая с утра наделала кучу ошибок, разорвала афишу и теперь стоит босиком на гравии с волдырями на ногах.

Внизу, под мостом, вода текла медленно — чёрная, маслянистая, как расплавленный асфальт. В ней отражалось небо, которое становилось всё темнее. Бетти смотрела на чаек, на дальний берег, на дом, где в окнах уже зажигались огни — тёплые, жёлтые, такие далёкие.

— Ну давай, — сказала она вслух. — Давай, сука. Покажи мне что-нибудь.

Прошла минута. Другая. Третья.

И ничего не произошло.

Только ветер шевельнул её спутанные волосы, и где-то в кустах запел сверчок — один, потом второй, потом целый оркестр, который, казалось, насмехался над её одиночеством.

Бетти стояла на мосту, вцепившись в перила побелевшими пальцами, и смотрела на темнеющую воду. Ждала. Знак так и не пришёл.

Но она ещё не готова была признать поражение.