𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Вскоре после обеда, убедившись, что Бетти и дети Гермионы — Линда, Том и Нил — наелись как следует, и взяв с них твёрдое обещание держаться подальше от бассейна хотя бы пару гребаных часов, Роуз Кэмерон укрылась от слепящего света и полуденного пекла в своей спальне. Прохладной, затенённой, с шторами, задёрнутыми так плотно, будто она готовилась к концу света. Голова пока не болела — только ныла где-то слева, как зуб, который ещё не решил, выпадать ему сегодня или подождать до завтра. Но Роуз знала эту тварь. Знала её повадки. Она принимала меры предосторожности — за час до этого выпила таблетку, выключила кондиционер (гул вентилятора только раздражал) и заставила себя не смотреть в телефон.

Перед глазами уже заплясали яркие точки — величиной с булавочную головку, мерцающие, как далёкие звёзды, которые вот-вот погаснут. Словно кто-то проткнул ветхую ткань видимого мира и теперь светил через дырочки мощной лампой. Где-то в правой половине черепа ощущалась тяжесть — как будто там, свернувшись калачиком, притаился спящий зверёк с бархатными лапами и когтями, которые ещё не выпущены, но готовы к бою. Когда Роуз нажала пальцами на это место — осторожно, двумя пальцами, нежно, как котятам — ощущение сместилось, ускользнуло куда-то вверх, за пределы костей, так что ей показалось, будто она может дотянуться до него, если встанет на цыпочки и вытянет руку.

Не шевели его, — подумала она. — Ради всего святого, не буди эту тварь.

Ей было жизненно важно не спровоцировать зверька. Если только это ленивое, сытое существо переберётся с периферии в центр — туда, где черепная коробка похожа на раскалённую сковородку, где каждый нерв обнажён и пульсирует в такт сердцу, — режущая боль пронзит её насквозь, как арматура через бетон, и она не сможет присутствовать на ужине в честь приезда Леона. А она, чёрт возьми, должна присутствовать. Этот ужин — единственная возможность показать Полу Маршаллу, что в их доме всё в порядке, что Кэмероны умеют принимать гостей, что Рэйф вырос в нормальной семье, а не в психушке с видом на океан.

Зверёк не желал ей зла. Он был просто безразличен к её страданиям. Он мотался туда-сюда, просто потому, что не спал и не хотел спать. Двигался, чтобы двигаться. Или вообще без всякой причины. Просто потому, что мог.

Роуз лежала на спине, без подушки — подушка была враг, она поднимала голову слишком высоко и давала зверьку лишнее пространство для манёвра. Стакан с водой стоял на тумбочке с резными ножками, рядом с ним — новенький айфон, на который никто не звонил, и книга в мягкой обложке, которую она, как стало очевидно, читать не будет. Слишком мелкий шрифт. Слишком много слов. Слишком много всего.

Мрак в комнате прорезала только одна длинная, расплывчатая полоска света, которая пробивалась через щель между шторами и отражалась на потолке — бледная, дрожащая, как привидение в дешёвом фильме ужасов. Её тело сковал страх. Тот самый страх, который возникает, когда знаешь, что любое резкое движение может обрушить на тебя лавину боли. Она не могла уснуть — сердце колотилось слишком сильно, адреналин струился по венам, как ртуть из разбитого градусника. Единственное спасение было в неподвижности. В том, чтобы лежать и не двигаться. И слушать.

Роуз представляла себе зной. Он стоял над домом и парком, как необъятное облако дыма, удушающее фермерские угодья на много миль вокруг. Она видела плавящийся асфальт на подъездной аллее, как старый Хардмен, выйдя на крыльцо, вытирает пот со лба и клянёт этот день, как какую-то чёртову пустыню Сахару. Она видела раскалённые рельсы, по которым мчался поезд из Нью-Йорка — тот самый, на котором прибыли Леон и Пол Маршалл, — и как внутри вагонов пассажиры обмахивались газетами и пили тёплую воду из пластиковых бутылок.

Она велела повару приготовить на ужин жаркое — и теперь жалела об этом. Слишком тяжёлая еда для такой погоды. Гости будут обливаться потом, расстёгивать пуговицы на рубашках, а Рэйф, который вечно молчит, будет сидеть и смотреть в тарелку, делая вид, что его это не касается.

В доме было слышно, как потрескивают стропила — то ли взбухают от влажности, то ли, наоборот, ссыхаются от жары внутри кирпичной кладки. Роуз прислушивалась к этому звуку, как к показаниям кардиомонитора. Скукоживается, — подумала она. — Всё скукоживается.

Планы Рэйфа, например. Он должен был закончить юридическую школу в Чарльстоне, потом пойти работать в фирму отца, потом жениться на дочери судьи Эванса, потом родить наследников, потом... Вместо этого он торчал дома, возился в саду, пялился на Адель Барретт, дочь горничной, которая жила у них всё лето, потому что её матери было негде её пристроить. И Рэйф таращился на неё так, будто она была единственной женщиной на земле. Господи, — подумала Роуз. — Да что в ней такого? Худая, вечно злая, курит как паровоз. Ни гроша за душой. Но она знала: от этих вещей сына не отговорить. Мужчины Кэмеронов всегда были упрямыми.

Потом мысли перекинулись на Бетти. Бедная маленькая Бетти. Нежнейшее существо. Она выбивалась из сил, чтобы заинтересовать своими дурацкими пьесами этих несгибаемых строптивых кузенов — детей Гермионы, которые приехали с севера, потому что их родители разводились. Роуз знала, что такое развод. Она сама была замужем за Уордом Кэмероном девятнадцать лет, и если бы не деньги, она бы, наверное, давно сбежала. Или застрелилась.

Бетти было пятнадцать. Она была хрупкой, как стекло, и такой же острой. Роуз любила её — не как прислугу, а как что-то более далёкое и таинственное. Как старую книгу, которую ты держишь в руках и боишься открыть, потому что не знаешь, что там внутри. Каким утешением было любить её! Но как защитить девочку от провала? От Линды — этой пятнадцатилетней стервы, которая была точной копией своей матери, Гермионы, такой же расчётливой и умеющей ждать своего часа? Гермиона в своё время задумала побег от брака и назвала это «нервным срывом». Теперь она жила в Нью-Йорке с каким-то радиоведущим и делала вид, что у неё всё под контролем.

Не думай о сестре, — приказала себе Роуз. — Не думай о людях, которые сломали свои жизни, а теперь пытаются собрать их обратно, как пазл, в котором не хватает половины деталей.

Она лежала неподвижно, дышала ровно и слушала дом.

Снизу донёсся отдалённый металлический лязг — наверное, упала крышка от кастрюли. Повар ругнулась — она услышала приглушённое «твою мать» и скрежет ножа о разделочную доску. Жаркое, чёрт бы его побрал, находилось в начальной стадии приготовления. Горячее масло шипело на сковороде, и этот звук был похож на змеиное шипение — они всегда были здесь, в этом старом доме, где стены помнили всё, и не всё из этого было приятным.

Сверху слышался топот и детские голоса. Два, а то и три одновременно. Они то взмывали вверх, то опускались, потом снова взлетали — наверное, там шла дискуссия, и все были очень взволнованы. Детская находилась над спальней Роуз, чуть наискосок — так что она слышала каждое слово, каждый шаг, каждый вздох.

«Крушения Эвелин», — подумала Роуз. — Боже, какое название. Как будто она ждала, что дети в этом доме будут ставить Шекспира.

Если бы Роуз не чувствовала себя так паршиво, она поднялась бы и сама поруководила репетицией. Может быть, чем-нибудь помогла. Потому что она понимала: детям самим справиться с таким делом трудно. Но из-за болезни — из-за этих чёртовых мигреней, которые пришли к ней в сорок и никак не хотели уходить, — она давно не давала гостям, как требуется давать хозяйке дома.

Могла бы помочь и Адель. Та была уже взрослой — двадцать один год, закончила колледж, умная, острая на язык. Но Адель была слишком занята своими делами — или, точнее, слишком занята тем, чтобы избегать Рэйфа после сцены с вазой. Роуз слышала об этом от горничных. Ваза, которая пережила войны, бомбёжки и чёрт знает что, — треснула в тот самый день, когда Рэйф и Адель остались у фонтана вдвоём.

Что там произошло на самом деле? — подумала Роуз. — И стоит ли мне об этом знать? Она решила, что не стоит. Некоторые вещи лучше оставлять в покое.

Мысли снова вернулись к Бетти. Из детской донёсся шум драки — что-то твёрдое грохнулось на пол. Роуз услышала, как Нил закричал: «Отдай!», а Том ответил: «Сам отдай!». Потом — голос Линды, вкрадчивый, как у кошки, которая собирается царапаться:

— Прекратите, вы, придурки. Сейчас Бетти вернётся и устроит вам.

— Бетти уже всё равно, — сказал Том. — Она ушла.

— Куда?

— К озеру. Стоит там, как столб.

Роуз вздохнула. Репетиция расстроилась. Бетти мрачно замкнулась в себе, ушла куда-то на остров — туда, где старый храм с треснувшими колоннами, где вода пахнет тиной и прошлым. Близнецы начали дурачиться. Линда, если она действительно так похожа на мать, как думает Роуз, тихо торжествовала.

Бедная Бетти, — подумала Роуз. — Ей просто хотелось, чтобы её заметили. Чтобы кто-то посмотрел на неё и сказал: «Ты талантлива. Ты особенная».

Но вместо этого её пьесу разрушали дети, которые понятия не имели, сколько сил она в неё вложила.

Роуз обладала тем, что в семьях с больными матерями называют «шестым чувством». Привычка суетиться вокруг детей, мужа, сестры — когда та приезжала — и вообще всех, кто попадал в её орбиту, обострила её восприятие до параноидальной остроты. Мигрень, а в последние годы долгие часы вынужденной неподвижности в постели, развили в ней способность невидимыми щупальцами осязать дом. Она знала всё. Слышала всё. Понимала всё — даже то, что ей не следовало понимать.

Неразборчивое бормотание, пробивающееся сквозь ковёр, превращалось перед её мысленным взором в чёткие, как машинопись, предложения. Разговор, проникавший через стену — а ещё лучше, через две стены, — очищался от обертонов и воспринимался в своей сущностной чистоте. То, что другим казалось лишь глухим шёпотом, Роуз улавливала чутко, как уши старого радиста в подводной лодке, и видела в почти невыносимом увеличении.

Она лежала в темноте и знала всё.

Знала, что Дэнни Хардмен, сын управляющего, который таскал чемоданы, украл из комнаты Пола Маршалла зажигалку (хотя потом вернул, испугавшись), знала, что повар пересолила суп и теперь пытается исправить эту херню картошкой, знала, что Уорд Кэмерон — её муж — позвонит через час и скажет, что задерживается, а придёт уже после ужина, когда все разойдутся.

Знала, что Рэйф смотрит на Адель так, как не смотрел ни на одну девушку из его круга.

И чем меньше она была способна что-то сделать, тем больше понимала. Как будто болезнь отнимала у неё возможность действовать, но взамен давала знание. Чистое, бесполезное знание.

Входная дверь открылась и закрылась. Роуз услышала шаги Бетти — босые ступни шлёпали по кафелю, потом по ковру, потом снова по кафелю. Девочка поднялась на второй этаж и прошла в свою комнату. Дверь за ней закрылась — щёлк.

Она плачет, — поняла Роуз. — Она плачет, и никто ей не поможет.

Тихий звук на лестнице — наконец-то Адель несёт цветы в комнату для гостей. То самое поручение, которое Роуз дала ей утром, а она вспомнила о нём только через восемь часов. Девушка совсем ничего не соображает, — подумала Роуз. — Все мысли о Рэйфе, наверное.

Потом — голос Бетти, зовущей Дэнни. Шуршание резины по гравию — чёрный «БМВ» гостей въехал на подъездную аллею. Шаги Адель, спускающейся навстречу Леону и Полу. Громкое «Адель, чёрт возьми!», от которого у Роуз ёкнуло в виске.

Вскоре после этого в темноте потянуло едва заметным запахом сигаретного дыма. Курит на лестнице, — с раздражением подумала Роуз. — Сколько раз я её просила.

Но сейчас она не могла встать и сделать замечание. Зверёк в её голове зашевелился, перевернулся на другой бок, и Роуз замерла.

Эхо голосов в холле. Дэнни тащит чемоданы наверх — пыхтит, матерится, потом сбегает вниз, грохоча ботинками по ступеням. Теперь наступает тишина — Адель повела гостей к бассейну пить пунш, который Роуз сама приготовила утром. Лёд, ром, апельсиновый сок, мята. Всё, как любит Леон.

Сверху снова топот — это близнецы бегут вниз, чтобы проверить, свободен ли бассейн. Они ещё не знают, что их ждёт разочарование: бассейн занят взрослыми, и им придётся торчать в детской без дела.

Роуз задремала. Не по-настоящему, а так — на грани, когда сознание плавает где-то между сном и явью, как медуза в тёплой воде. Её разбудил мужской голос — низкий, уверенный, исходивший из детской. Дети что-то отвечали. Это был не Леон — тот ни на шаг не отходил от Адель, разглагольствуя о своих банковских делах и гребле.

Это был Пол Маршалл. Шоколадный король. Он разговаривал с близнецами, и в его голосе звучала та спокойная, властная нотка, которая бывает у людей, привыкших, что их слушаются.

Интересно, — подумала Роуз, — что он там делает?

Потом голос Бетти — резкий, как удар хлыста:

— Вас в ванну! Бегом!

Близнецы зашлёпали по коридору. Топ-топ-топ. Дверь ванной хлопнула. И снова тишина.

Роуз медленно, очень медленно, оперлась на локоть и поднесла к губам стакан с водой. Ощущение присутствия зверька начинало ослабевать. Теперь она могла попытаться прислонить к изголовью кровати две подушки, чтобы сесть, откинувшись на них. Она проделывала этот манёвр медленно и неуклюже, боясь совершить резкое движение, боясь, что зверёк проснётся и начнёт своё кровавое дело.

Пружины кровати скрипнули — этот звук заглушил голоса из детской. Роуз замерла, прислушиваясь. В доме было тихо. Но вдруг — будто кто-то в темноте включил и выключил лампочку — раздался короткий сдавленный смешок.

Линда и Пол Маршалл.

Одни.

В детской.

Роуз нахмурилась. Линде было шестнадцать. Полу — почти тридцать. Она знала таких мужчин — богатых, уверенных, которые считают, что могут говорить с девочками-подростками как с равными, потому что это «безопасно». Но Роуз не была уверена в безопасности. Никогда.

Однако сейчас она не могла вмешаться. Зверёк в её голове всё ещё ворочался, и одно резкое движение могло отправить её в чёрную дыру боли на несколько часов.

Я поднимусь через двадцать минут, — пообещала она себе. — Проверю всё. Поговорю с Бетти. Посмотрю, чем там занимается этот шоколадный тип.

Она откинулась на подушки и отпила глоток тёплой воды. Планы начинали выстраиваться в её голове — сначала пойти на кухню, заменить жаркое на холодное мясо с салатами, потом поприветствовать сына и его друга, потом удостовериться, что близнецы помылись и не утонули в ванне, потом — позвонить мужу, который, скорее всего, не приедет, потому что у него вечно какие-то дела.

Потом — найти Адель и убедиться, что она надела что-то приличное, а не эти свои джинсы с дырками на коленях.

Потом — найти Бетти.

Это было самое важное. Бетти нужно было утешить. Нужно было сказать ей, что мир не рухнул от того, что её пьеса провалилась. Что провалы — это часть жизни. Что даже у самых великих писателей были страшные черновики.

Я найду её, — подумала Роуз. — Пойду к озеру, если понадобится. Надену солнцезащитные очки и пойду.

Она посмотрела на тумбочку — очки лежали там, рядом с айфоном. Нашлись. Вот и хорошо.

Роуз пролежала ещё несколько минут, строя и перестраивая планы, уточняя порядок действий. В её воображении дом был взбудораженным континентом, где из разных поросших дубравами уголков конкурирующие стихии заявляли о своих претензиях. Она могла простереть свои щупальца во все помещения, но не в будущее. Не в головы своих детей. Не в сердце Бетти, которое сейчас, наверное, разрывалось от горечи и одиночества.

Роуз знала и то, что при любых обстоятельствах первое, о чём она будет печься — это собственный душевный покой. Это был эгоизм, но также и необходимость. Эгоизм и доброту лучше было не противопоставлять друг другу.

Она осторожно оторвалась от подушек, спустила ноги на пол и сунула их в мягкие домашние тапочки. Предпочтя пока не раздвигать шторы — свет всё ещё мог спровоцировать приступ, — она включила лампу на тумбочке, ту, с низким, тёплым светом, который не бил по глазам.

И медленно, очень медленно, она отправилась на поиски солнцезащитных очков.

На тумбочке. Рядом с айфоном.

Она взяла их, надела, и мир сразу стал темнее, спокойнее, безопаснее.

Теперь на кухню, — решила она. — А потом — к Бетти.

В дверях спальни Роуз остановилась, прислушалась. Сверху, из детской, больше не доносилось ни звука. Снизу, из гостиной, слышались голоса Адель, Леона и Маршалла — они вернулись с бассейна и теперь, наверное, пили коктейли и обсуждали что-то скучное, типа бизнеса или политики.

Где-то в глубине дома, в ванной на втором этаже, Нил сказал Тому:

— А она правда злая? Бетти?

— Нет, — ответил Том. — Она просто... не такая, как все.

Роуз улыбнулась. Развернулась и пошла на кухню, переставляя ноги так, чтобы каждый шаг был мягким, как прикосновение кошачьей лапы. Зверёк в её голове всё ещё шевелился, но уже не угрожал. Пока.