𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Ни близнецы, ни Линда ни черта не поняли, почему Бетти забила на репетицию. Поначалу они даже не въехали, что та накрылась медным тазом. Линда и мальчики отыгрывали сцену болезни, где Эвелин впервые встречает на чердаке принца под видом доброго доктора (роль Тома — он всё ещё трясся после истории с простынями). И шло всё не сказать чтобы гладко, но и не хуже обычного. Близнецы молотили текст так же бессмысленно, как всегда, а Линда, не желая валяться на полу и пачкать кашемировый свитер (который, она была уверена, за ужином заметит Пол Маршалл), устроилась в кресле — прямо как героиня мыльной оперы, у которой диагностировали редкую болезнь, но она всё равно выглядит с иголочки. И кто бы стал спорить? Бетти на её месте сделала бы то же самое. Старшая участница спектакля так упивалась собственным гордым смирением, что и не подозревала, будто кто-то может быть недоволен.

Бетти, которая терпеливо втолковывала Тому, как нужно долбить этот диалог — «Ты-ду-маешь-что-можешь-вырваться-из-моих-когтей», чёрт возьми, с интонацией, с чувством, с расстановкой, — в какой-то момент заткнулась. Прямо на полуслове. Будто кто-то выдернул штекер из розетки. Нахмурилась так, что между бровей пролегла глубокая морщина — как трещина в асфальте после землетрясения в Калифорнии. А потом вышла. Просто развернулась и вышла.

Никаких криков. Никаких истерик. Никаких «вы все бездари». Она просто повернулась и вышла — ну, как в туалет по-маленькому, только без извинений. Остальные, не сообразив, что всё полетело к чертям, остались ждать. Близнецы старались изо всех сил, особенно Том, который всё ещё боялся, что его не любят в этом доме, и пытался выслужиться перед Бетти, даже когда её не было в комнате. Он бубнил текст монотонно, как GPS-навигатор, который не может переключиться с английского на испанский, но с таким усердием, что Линда чуть не прослезилась от жалости.

В ожидании мальчишки забили в футбол деревянным чурбачком, который валялся в углу с тех пор, как дед Кэмеронов построил этот дом (а дед Кэмеронов построил его из кирпичей, замешанных на крови рабочих и слезах конкурентов). Линда прилипла к окну, тихо напевая какую-то песню. Никто не засекал время — в этой комнате даже часов на стене не было, потому что Бетти сказала, что часовые стрелки нарушают фэн-шуй.

Через некоторое время Линде надоело пялиться в пустоту, и она вышла в коридор. Прошла до конца, заглянула в спальню, которая пустовала с тех пор, как последний гость укатил на рассвете. Комната пахла пылью и старыми деньгами — тем особым запахом, который бывает в домах, где люди слишком богаты, чтобы замечать запахи. Из окна открывался вид на подъездную аллею и озеро, а за озером поднималось дрожащее марево — солнце выжигало поле на противоположном берегу, и от жары воздух колыхался, как студень на тарелке, которую забыли в холодильник.

Линда прищурилась. На фоне этого слепящего свечения, рядом с полуразрушенным храмом на острове, она заметила тощую фигурку Бетти. Та стояла у самой воды — а может, уже зашла в неё по щиколотку, понять было сложно. Она не шевелилась. Просто стояла и смотрела на треснувшие колонны храма, как привидение, которое забыло, кого должно пугать. Было ясно: на репетицию она не вернётся. Может, никогда.

Линда уже повернулась, чтобы уйти, когда увидела у кровати мужской чемодан. Кожаный, чёрный, с медными углами и широкими ремнями, похожими на кандалы. На боках — выцветшие наклейки: «JFK», «Heathrow», «The Ritz-Carlton». Запах от него — как от старого багажника, где перевозили деньги и трупы. Линда тронула замок — тот щёлкнул, громко, как выстрел из пневматики. Она дёрнулась, задвинула замок обратно и выскочила в коридор, прижимая ладони к груди.

Пауза затягивалась. Делать было нечего. Линда отправила братьев вниз разведать обстановку у бассейна — в присутствии взрослых они там чувствовали себя как слон в посудной лавке. Вернулись они через пять минут, запыхавшиеся, и доложили, что у бассейна сидят Адель с двумя мужиками в белых костюмах — один Леон (друг семьи, вечно орущий), а второй, шоколадный король.

К этому времени Линда перебазировалась к себе в спальню — клетушку размером с кладовку, с одним окном на север, где было хотя бы не так душно. Она поправляла причёску перед зеркалом, которое прислонила к подоконнику, когда мальчишки ввалились к ней, плюхнулись на узкую кровать и начали возиться: щекотать друг друга, бодаться, выть. Линда даже не повернулась — привыкла. Раз репетиция накрылась, а бассейн оккупирован взрослыми, делать им было абсолютно нечего.

Их внезапно штыкнуло по дому. Нил заявил, что хочет есть, хотя до ужина оставалось ещё часа два. Но пойти попросить еду означало нарушить все правила — в этом доме не принято шастать по кухне без спроса. К тому же мальчишки в жизни бы туда не сунулись после того, как видели на лестнице Бетти. Та несла охапку красных банных полотенец и смотрела перед собой так, будто собиралась кого-то удавить — медленно, с наслаждением, используя полотенца в качестве удавок.

Чуть позже все трое снова оказались в детской — единственном месте в этом доме (если не считать их собственных спален), где они чувствовали себя хоть немного в своей тарелке. Чурбан всё ещё валялся на полу, и вообще обстановка была привычной.

— Мне здесь не нравится, — сказал Том.

Расстроенный этим открытием, Нил подошёл к стене и ковырнул носком кроссовка плинтус — как будто заметил там тайное послание.

Линда обняла брата за плечи — её рука была тонкой, легкой, совсем не такой, как у мамы, от которой разило сигаретами и дешёвыми духами. Мальчик захлюпал носом, но тихо — в чужом доме ныть не принято.

— Всё будет хорошо, — сказала Линда. — Скоро поедем домой.

У Тома тоже навернулись слёзы, но он ещё мог говорить:

— Не скоро. Ты говоришь так, чтобы нас успокоить. Мы не можем поехать домой, потому что...

Он замолчал, набираясь смелости. Потом выпалил, глядя в пол:

— Потому что они разводятся.

Нил и Линда замерли. Это слово никогда не произносилось при них вслух. В твёрдости его согласных было что-то грязное, почти неприличное, как мат в церкви. Том и сам был в шоке от собственной храбрости, но слово вылетело — и обратно его было не засунуть.

Линда сощурила зелёные глаза — как кошка, которая решила, что мышь перешла все границы.

— Как ты посмел это сказать?

— Но это правда, — пробормотал Том, отводя взгляд.

Линда схватила его за ухо:

— Если ты меня ударишь, я расскажу родителям, — быстро выдал Том, но тут же понял, что эти слова ничего не значат. Магия старого заклинания развеялась вместе с тем золотым веком, когда родители жили вместе и боялись детей больше, чем дети родителей.

— Никогда, слышишь, никогда больше не смей говорить это, — прошипела Линда. — Понял?

Том кивнул, и она отпустила его.

Нил, который всегда старался побыстрее замять неловкость, бодро спросил:

— Ну и что делать будем?

— Сама хотела бы знать, — ответила Линда.

Только теперь они заметили высокого мужчину в льняном костюме, который, похоже, стоял в дверях уже какое-то время и мог слышать, как Том произнёс это запретное слово. Скорее всего, именно шок от его присутствия, а не сам факт утечки информации помешал Линде наорать на брата дальше.

Мужчина вошёл и протянул руку.

— Пол Маршалл, — представился он.

Нил пожал её первым, потом Том. Когда очередь дошла до Линды, она произнесла:

— Линда Куинси. А это Том и Нил.

— Какие замечательные имена. Но как, скажите на милость, различать этих двоих?

— Меня принято считать более обаятельным, — сказал Нил. Семейная шутка, которую их отец вставлял каждый раз, когда кто-то путал близнецов.

Но Маршалл даже не улыбнулся. Он спросил, глядя на Линду:

— Вы, должно быть, те самые кузены и кузина с севера?

Они молча смотрели на него, пытаясь угадать, знает ли он о разводе. Мужчина прошёл к дальнему концу комнаты, подобрал чурбан, подбросил и поймал — тот глухо стукнулся о его ладонь.

— Моя комната в конце коридора, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Линда. — Это комната тётушки Венеры.

— Верно. Её бывшая комната.

Маршалл опустился в кресло, где ещё недавно страдала Эвелин, и закинул ногу на ногу. Лицо у него было забавное: все черты стекались к густым, сросшимся на переносице бровям, а подбородок оставался большим и пустым, как у тренажёра, на котором никто не занимается. Это было почти жестокое лицо, но с безупречными манерами — и эффект получался странным, притягательным. Линда почувствовала, как её щёки заливает жар.

Маршалл поправил стрелку на брюках — идеально отутюженную, как лезвие. Он заметил, с каким интересом Линда рассматривает его чёрно-белые кожаные туфли (настоящий «Fratelli Rossetti», штучный товар), и намеренно покачивал ногой в такт мелодии, которая звучала только у него в голове.

— Жаль, что ваш спектакль накрылся, — сказал он.

Мальчишки начали незаметно сближаться. Если этот человек знает о спектакле больше, чем они, то наверняка знает ещё много чего.

— Вы знакомы с нашими родителями? — спросил Нил.

— С мистером и миссис Куинси?

— Да!

— Я читал о них в интернете.

Мальчишки уставились на него, разинув рты. Они знали, что в интернете пишут обо всём — от землетрясений до сплетен о знаменитостях. Мысль о том, что их семейное горе попало в соцсети, была одновременно ужасной и странно лестной.

Линда упёрла руки в бока, но голос всё равно дрожал, когда она спросила:

— И что же вы там прочитали?

Маршалл поднял брови.

— Да так... — Он потёр подбородок. — Всякий бред. Не бери в голову.

— Тогда я была бы вам исключительно признательна, если бы вы не обсуждали это при детях.

Откуда она вытащила эту фразу — «исключительно признательна» — никто не знал, но прозвучало так, будто она всю жизнь только и делала, что командовала миллионерами.

Маршалл поморщился, признавая ошибку.

— А вы двое, слушайте сюда, — сказал он, повернувшись к близнецам. — Ваши родители — прекрасные люди. И они вас очень любят. Ясно?

Мальчишки закивали, как китайские болванчики.

Маршалл перевёл взгляд на Линду. Он немного выпил перед этим — два крепких коктейля в гостиной — и поднялся наверх переодеться, но вместо этого растянулся на кровати и отрубился на полчаса. Проснулся он мокрым и возбуждённым без причины, не сразу поняв, где находится. Глотнул воды из бутылки «Evian» на тумбочке, услышал голоса — и пошёл на них.

Линда была уже почти взрослой — в свои пятнадцать она держалась с королевским достоинством. Браслеты, локоны, накрашенные ногти, бархотка на шее — она явно старалась выглядеть старше, и это было почти трогательно.

— У вас отличный вкус, — сказал Маршалл. — Эти брюки вам очень идут.

Линда улыбнулась и провела пальцами по сборкам на бёдрах.

— Мы купили их в «Блумингдейлс», когда ездили с мамой в Нью-Йорк.

— В театр ходили?

— Да. На «Гамильтона».

На самом деле брюки купили после кино, где Линда пролила на платье колу, но Маршалл не разбирался в мюзиклах. Его стихией были цифры и какао-бобы.

— Отличный магазин, — сказал он и с пафосом продекламировал: — «Быть или не быть...»

— ...вот в чём вопрос, — подхватила Линда. — А мне ваши туфли нравятся.

Он повертел ступнёй.

— Италия, ручная работа. Снимают мерку с твоей ноги и хранят деревянную колодку вечно. В подвале у них тысячи таких — многие владельцы уже умерли.

— Круто, — выдохнул Нил.

— Я жрать хочу, — пожаловался Том.

— Очень кстати, — Маршалл похлопал по карману. — У меня кое-что есть. Угадаете, чем я занимаюсь — получите.

— Вы делаете шоколад, — перебил Нил.

— Видели, как мы рассказывали у бассейна, — с завистью добавил Том.

— Не считается.

Но Маршалл всё равно вытащил из кармана плитку шоколада размером с пачку кредиток. Завёрнута она была в яркую обёртку с надписью «AMO ENERGY». Он развернул её и поднял над головой.

— Это наш новый продукт. С двойной дозой кофеина, витаминами группы B и экстрактом гуараны. Не тает даже в духовке.

— Круто, — повторил Нил.

— В каждом рюкзаке у спортсмена экстремальных видов спорта будет такой батончик. Скалолазы, сноубордисты, марафонцы. Мы заключили контракт с несколькими олимпийскими сборными.

— Спортсмены не жрут шоколад, — заметил Нил.

— Они жрут энергетические батончики, — парировал Маршалл.

— А почему им, а не детям будут раздавать халявный шоколад? — возмутился Том.

— Потому что они зарабатывают медали для страны, — объяснил Маршалл с видом профессора.

— Наш папа говорит, что спорт — это коммерция, и все эти контракты — развод лохов, — вставил Нил.

— Твой папа ошибается, — голос Маршалла стал жёстче.

Линда поспешила всех примирить:

— Ну, может, он и прав, и не прав.

Маршалл улыбнулся той улыбкой, которая предназначена только для девочек в переходном возрасте.

— Это называется «Амо Энерджи».

— Амо, амас, амат... — Линда выдала латынь из школьной программы, просто чтобы блеснуть.

— Точно.

— А почему всё, что продаётся, кончается на «о»? — спросил Нил.

— Задолбало уже, — подхватил Том. — «Сникерс», «Милки Уэй», «Твикс»...

— «Кит-Кат», — добавил Нил.

— Думаю, — Маршалл усмехнулся и протянул батончик Линде, — это значит «ноль калорий», но вы не обольщайтесь.

Линда взяла шоколад с видом королевы, принимающей дань. Она метнула на братьев взгляд: мол, так вам и надо. Теперь им было неудобно просить кусочек. Они видели, как позеленел её язык, когда она лизнула обёртку. Маршалл сложил пальцы домиком, откинулся в кресле и принялся наблюдать за Линдой с таким вниманием, будто она была его персональным реалити-шоу. Он перекладывал ногу с ноги, вздыхал, поправлял манжет.

— Откусите, — посоветовал он наконец.

Шоколад хрустнул под её идеальными зубами — брекеты девочка носила два года, и теперь могла грызть даже арматуру. Между белыми осколками сахарной глазури показалась тёмная, почти чёрная сердцевина, пахнущая какао и ещё чем-то химическим, взрослым.

В этот момент снизу донесся женский голос — сначала далёкий, потом ближе. Через несколько секунд зов повторился, уже из коридора, резкий, как звонок будильника.

Мальчишки переглянулись. Они узнали этот голос.

Линда рассмеялась с полным ртом «Амо»:

— Это Бетти. Вас в душ! Бегом!

Близнецы вылетели в коридор, толкаясь и хохоча — даже дурацкий батончик способен творить чудеса. Маршалл, оставшись наедине с Линдой, откинулся в кресле и улыбнулся ей той же спокойной, хищной улыбкой.

— А вы когда-нибудь пробовали настоящий бельгийский шоколад? Не эту адскую смесь с гуараной, а ручную работу?

Линда сглотнула. В её зелёных глазах мелькнуло что-то — любопытство или страх, или смесь того и другого.

— Нет, — ответила она.

— Ну, может быть, как-нибудь. — Маршалл поднялся, оправил пиджак. — До ужина, Линда.

Он вышел, и его шаги затихли в коридоре — тяжёлые, уверенные, как у человека, который привык, что все происходит так, как он хочет.

Линда осталась одна. Посмотрела на надкусанный батончик — на яркую обёртку, на тёмный шоколад, тающий во рту. Потом перевела взгляд на дверь, за которой скрылся Пол Маршалл.

— Ну и дела, — прошептала она.

И пошла в ванную — смывать с пальцев сахарную глазурь и заодно пытаться понять, что, чёрт возьми, только что случилось.