𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Только к вечеру Адель наконец решила, что с реставрацией чёртовой вазы можно завязывать. Всю вторую половину дня мейсенский фарфор, переживший мировые войны, бомбёжки Дрездена и, что куда хуже, её собственную неуклюжесть, сушился в библиотеке на столе у южного окна. Солнце, нарезанное оконным переплётом на аккуратные квадратики, лежало на старых кожаных корешках, как куски остывшего тоста, который никто не будет есть. Теперь на белой эмали с сине-золотой росписью виднелись только три тонкие извилистые линии — словно дороги какого-то крошечного штата, где все трассы ведут в никуда, а на карте напечатали «Здесь были драконы». Запах суперклея всё ещё витал в воздухе — резкий, химический, как в дешёвой парикмахерской. Адель поднесла вазу к свету, повернула, прищурилась.

— Ни хрена не видно, — прошептала она. — А если и видно — пошли они в задницу.

Она обхватила вазу обеими руками, прижала к груди, как ребёнка, которого только что отняли от груди, и вышла в холл. Босоножки цокали по чёрно-белой плитке — цок-цок-цок, словно кто-то отбивал азбуку Морзе, посылая сигнал SOS. В доме было тихо, только где-то наверху, в комнате миссис Кэмерон, приглушённо играло радио — женщина лежала с мокрым полотенцем на лбу и пыталась не думать о том, что её муж, Уорд Кэмерон, снова задерживается в городе.

И вдруг Адель услышала этот звук.

Шлёп-шлёп-шлёп — босые ноги по кафелю. Мокрые, судя по всему, после бассейна. Сердце её ёкнуло и ухнуло куда-то в район пупка. Весь день она заставляла себя не думать о нём — о Рэйфе, о том, как он стоял у фонтана, уперев руки в бёдра, и смотрел, как она вылезает из воды в насквозь промокшей блузке. О том, как его голубые глаза скользили по её телу, и в них не было ни удивления, ни страха — только какой-то холодный, оценивающий интерес. Как будто он решал, стоит ли она того.

Не думать, — приказала себе Адель. — Не думать, твою мать.

Но подсознание — та ещё сука. Оно тут же подкинуло картинку: Рэйф, босиком, в одних джинсах, расхаживает по холлу, потому что в доме своих предков он может делать всё, что ему заблагорассудится. Сынок миллионера, наследник империи болтов и засовов. Ей захотелось заорать, врезать ему вазой по голове, разбить эту треклятую вазу окончательно — пусть летят осколки, пусть будет больно, пусть хоть что-то произойдёт.

Она вылетела в холл, полная решимости устроить скандал.

Но на пороге стояла Бетти.

Вид у сестры был такой, будто её только что вытащили из выгребной ямы, куда она упала по собственной глупости. Веки припухли и покраснели, как у человека, который проплакал три часа подряд, нос распух, щёки горели. Она стояла, ссутулившись, и большим и указательным пальцами пощипывала нижнюю губу — тот самый ритуал, который Адель знала с детства. Это означало: сейчас она либо заорёт, либо заплачет, либо сделает что-то такое, о чём потом будет жалеть.

— Боже, Бетти, — выдохнула Адель, забыв и о вазе, и о Рэйфе. — Что стряслось?

Глаза у девочки пока были сухими — только набирали обороты. Она скользнула взглядом по вазе (заметила трещины? Адель молилась всем святым, которым не молилась со школы, чтобы не заметила), потом перевела взгляд на мольберт, стоявший у стены. Там, под полоской жёлтого вечернего света, висела афиша. Буквы — разноцветные, пузатые, пляшущие как пьяные клоуны — складывались в название: «КРУШЕНИЯ ЭВЕЛИН». Вокруг букв акварельные картинки в стиле «Сальвадор Дали встречает «Симпсонов»»: родители с глазами-блюдцами, провожающие дочь; влюблённые, несущиеся к морю при луне (лошади были похожи на коров, а луна — на гнилой апельсин); умирающая Эвелин на продавленной койке; свадьба, где жених и невеста стояли с одинаковыми лицами, как будто их отравили одним ядом.

Бетти стояла перед афишей, и плечи её медленно поднимались и опускались — она дышала так, как дышат перед приступом астмы, хотя ингалятор висел у неё на поясе. Одна секунда. Две. Три.

Потом она рванула лист по диагонали.

Звук был такой, будто кто-то вырвал страницу из Библии в церкви во время проповеди. Бумага взвизгнула, половина афиши оторвалась и упала на пол, вторая половина осталась висеть на мольберте, беспомощно хлопая уголком. Обрывок валялся на чёрно-белой плитке, как труп бабочки, которую раздавили каблуком.

— Ты что, с ума сошла?! — Адель сунула вазу на ближайший столик — тот самый, вишнёвого дерева, который её мать, работавшая горничной, полировала до зеркального блеска каждую субботу. Она упала на колени, подхватила обрывки афиши, прижимая их к груди, как хирург, подбирающий выпавшие кишки. — Это же твоя работа! Твоя, чёрт возьми, работа! Ты в неё душу вложила!

— Плевать, — сказала Бетти. Голос дрожал. Но в нём не было слабости — в нём была сталь. Ржавая, кривая, но сталь.

Адель выпрямилась, отряхнула колени. Ей до одури хотелось обнять сестру — по старой памяти, когда Бетти была маленькой и просыпалась по ночам с дикими криками, а Адель прибегала, шептала: «Тише, детка, это просто сон, открой глаза, проснись, ради всего святого, проснись». Потом забирала её в свою кровать, и они лежали вместе, пока сердце у Бетти не переставало колотиться, как паровой молот.

Она попыталась обнять её сейчас — но Бетти отдёрнулась, как будто её коснулись раскалённой кочергой. Перестала щипать губу, выпрямила спину и направилась к парадной двери. Положила ладонь на медную ручку в виде львиной головы — ту самую, которую утром надраила до блеска миссис Тернер, потому что в этом доме даже ручки должны были сиять, как задница младенца.

— Это из-за кузенов? — спросила Адель, хотя уже знала ответ.

— Кузены — конченые дебилы, — отрезала Бетти. — Но дело не в них.

Она замолчала, на секунду прикусила губу — сомневалась, говорить или нет. Адель, всё ещё сжимая в руках обрывки афиши, смотрела на сестру. Такие разные, такие похожие — обе с характером Барреттов, с той сволочной, упёртой жилкой, которая когда-нибудь приведёт их к триумфу или к полному краху. Скорее второе.

Снаружи послышался шум мотора и хруст гравия. Адель повернула голову: через стекло входной двери было видно, как чёрный BMW X5, сверкнув тонированными стёклами, заезжает на подъездную аллею. Гости. Леон и его приятель, шоколадный король.

Передумав, Бетти повернулась к сестре:

— Всё изначально было ошибкой. — Она глубоко вдохнула. — Весь этот спектакль. Вся эта пьеса. Я выбрала неправильный...

Она подыскивала слово, и Адель уже знала, что оно будет книжным, вычурным, каким-нибудь таким, что Бетти выудила из словаря, который ей подарила учительница на прошлое Рождество.

— Жанр, — выпалила Бетти, и слово это вылетело у неё с французским прононсом — в нос, с почти проглоченным «р», как у героинь нуара, которые курят через мундштук и ждут, когда их застрелят. — Я должна была написать рассказ.

Адель нахмурилась:

— Жанр? Ты о чём, детка?

Но Бетти уже открыла дверь и выскользнула наружу. Босые ступни зашлёпали по раскалённому гравию — и Адель видела, как девочка морщится от боли, но не сбавляет шага. Её тощая фигурка в муслиновом платье, парусящем на вечернем ветру, таяла в знойном мареве, как привидение, у которого дела поважнее, чем пугать живых.

Адель проводила её взглядом, потом перевела глаза на чёрный BMW, из которого уже вылезали двое в светлых костюмах. Вздохнула, сунула обрывки афиши в карман, взяла вазу и вышла на крыльцо — встречать гостей.

— Адель, мать твою! — заорал Леон, распахивая объятия. — Сколько лет, сколько зим! Ты прекрасно выглядишь!

Он обнял её, притиснул к груди, и Адель почувствовала, как в бок ей упирается твёрдый край смартфона, засунутого во внутренний карман пиджака. От него пахло трубочным табаком — сладковатым, как вишнёвый ликёр, — и дорогим одеколоном, от которого у Адель зачесалось в носу.

— Три года, Леон, — сказала она, высвобождаясь из его медвежьих объятий. — Три года, а ты всё такой же громогласный.

Они были шапочно знакомы — виделись пару раз в колледже, на вечеринках, куда Адель притащил Рэйф, и тогда Леон называл её «девушкой Рэйфа», отчего ей хотелось врезать ему по яйцам. Потом пути разошлись, и слава богу.

Из-за спины Леона выступил второй мужчина. Пол Маршалл. Он протянул руку — большую, мягкую, влажную, — и пожал её ладонь, задержав на секунду дольше, чем следовало.

— Много о вас слышал, — сказал он. Голос у него был мощный, с металлическим оттенком, как у комментатора на боксёрском матче. — Леон не переставал повторять, какая вы чудесная.

«Чудесная», — подумала Адель. — «Как декоративная собачка. Как ваза в гостиной».

— Взаимно, — ответила она. На самом деле единственное, что она знала о нём — это то, что его семейная компания производит шоколад «Амо», который она терпеть не могла с детства потому, что от него на зубах оставалась липкая гадость.

Из машины вылез водитель — молодой парень в форме, с кепкой, надвинутой на глаза, и начал вытаскивать чемоданы из багажника. Старый Хардмен, который проработал шофёром у Кэмеронов тридцать лет, а теперь вышел на пенсию, маячил в дверях, засунув большие пальцы в карманы жилетки, и смотрел на новенький «БМВ» с видом человека, которого этот мир окончательно достал.

— Где миссис Кэмерон? — спросил Леон, снимая шляпу.

— Наверху, — ответила Адель, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — Мигрень.

— А старик?

— В городе. Приедет позже.

Адель чувствовала на себе взгляд Маршалла — изучающий, липкий, как плохо заваренный клейстер, и делала вид, что безумно занята, хотя занималась ровно тем, что стояла и смотрела, как водитель тащит чемоданы.

— Ваши вещи поднимут в комнату тётушки Венеры, — сказала она, кивнув в сторону лестницы. — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Если что-то понадобится — кричите, только это бесполезно, потому что здесь все глухие.

Леон хохотнул, а Маршалл улыбнулся деревянной улыбкой утопленника.

— Я покажу вам бассейн, — сказала Адель, беря на себя роль экскурсовода, потому что больше это было некому, а она хотела курить как чёрт, а в доме при миссис Кэмерон курить нельзя было даже на лестнице.

Она повела их через розарий — где кусты, неухоженные, разросшиеся, цеплялись за одежду колючками, как пьяные в драке, — а потом через бамбуковую рощу. Бамбук стоял стеной, зелёной и шелестящей, и когда ветер пробегал по листьям, они издавали звук, похожий на шёпот тысяч людей. Адель всегда казалось, что они перешёптываются о ней за спиной: «Посмотрите на неё, дочь горничной, которая притворяется своей в этом доме». Она вошла в узкий коридор, протоптанный в бамбуке, пригнула голову, чтобы не задеть низко склонявшийся стебель, и вышла на террасу из белого камня, нагретого за день так, что горячо было даже через подошвы босоножек.

Бассейн сиял, как огромный голубой глаз, в котором отражалось небо и редкие облака. Вода была неподвижной, хлорированной, пахла химией и солнцем. На доске для прыжков валялось забытое красное полотенце — то самое, в которое Адель заворачивалась после фонтана. Она быстро сгребла его, сунула под мышку и сделала вид, что ничего не произошло.

На столе под тенистым навесом стояла чаша с пуншем — колотый лёд, ром, апельсиновый сок, мята. Марля, которой чаша была накрыта, чуть колыхалась на ветру.

— Лёд не растаял? — спросил Леон, приподнимая край марли.

— Будет тебе лёд, — буркнула Адель. — Садись.

Она расставила парусиновые складные стулья — их было три — и показала рукой на места. Все уселись: Адель и Леон напротив друг друга, Маршалл между ними.

Маршалл начал говорить. И не просто говорить — он завёл мотор, запустил механизм, который, казалось, мог работать вечно, питаясь собственным топливом. Он рассказывал о том, как замечательно оказаться вдали от города, на природе, в тишине — и говорил без остановки минуту, вторую, пятую, десятую. Он купил дом в Коннектикуте, да там не живёт. Всё свободное время пожирает бизнес — «Амо» поглощает его. Проект «Радуга Амо» — рекламная кампания, возмутившая до глубины души какого-то старого сенатора из Джорджии, который обозвал их «развратителями американской молодёжи». Новые фабрики в Огайо и Теннесси. Профсоюзы, которые требовали то одно, то другое, и с ними пришлось договариваться, как с террористами. А теперь ещё проект — выпуск шоколада в обёртках мышиного цвета, — набирает обороты, и скоро всем понадобятся калории, мать их, и, чёрт возьми, кто обеспечит Америку шоколадом, если не «Амо»?

— Этот сукин сын, наш конкурент, — вещал Маршалл, нарезая круги по террасе, — если он в ближайшее время не заткнётся, мы обеспечим плитками все США. И даже больше — я уже веду переговоры с канадскими поставщиками. А кое-кто в совете директоров, представляете, называет меня поджигателем конкуренции. Лично мне. В глаза. Вы можете такое представить?

Адель слушала вполуха, разглядывая его профиль. Он отвернулся, чтобы заговорить с Леоном, и она увидела его ухо — маленькое, поросшее чёрными курчавыми волосками, похожими на лобковые. Они вились, торчали в разные стороны, и у неё вдруг появилось наваждение: а что, если эти волоски живут своей собственной жизнью, шевелятся, когда Маршалл говорит, как щупальца у морской анемоны? Она зажала рот рукой, чтобы не захихикать.

На её счастье, Маршалл уже подходил к финалу своего монолога. Он сделал паузу, вытер платком лоб и резюмировал:

— ...так что я чертовски рад оказаться здесь, на природе, среди нормальных людей, где можно, наконец, перевести дух.

Леон мгновенно вскочил, подошёл к краю бассейна и уставился на воду, делая вид, что разглядывает ряску. Плечи его подрагивали. Адель поняла: Леона тоже достал этот шоколадный напыщенный индюк, и сейчас он пытается не заржать в голос. Она поймала его взгляд через бассейн, подмигнула и скорчила рожу — ту самую, которую они когда-то показывали друг другу в студенческой столовой, когда повар пересолил суп. Леон стиснул зубы, зажал рот ладонью и резко отвернулся.

— У Вас сигареты есть? — спросила Адель у Маршалла.

Маршалл протянул ей серебряный портсигар — дорогую игрушку, на которой была выгравирована какая-то латинская херня. Адель взяла сигарету («Данхилл», пахнущую богатством и лицемерием), прикурила от поднесённой Маршаллом зажигалки, выпустила дым в вечернее небо.

Леон, овладев собой, вернулся к столу, сунул руки в карманы и сказал, глядя прямо на Адель:

— А мы по дороге Рэйфа встретили. Он вёз отцу какие-то документы.

Адель замерла. Дым застрял в горле, она закашлялась, застучала себя кулаком в грудь.

— И что? — спросила она, как только откашлялась.

— Я сказал ему, чтобы вечером пришёл на ужин. — Леон улыбнулся той улыбкой, которая означала: «Я знаю, что творю, и мне плевать на твоё мнение». — Он согласился.

Кровь отхлынула от лица Адель, и она почувствовала, как её желудок скрутило тугим узлом.

— Ты не имел права, — сказала она. — Ты вообще не знаком с ним настолько, чтобы приглашать его куда-то без спроса. Ты — гость в этом доме.

— А ты? — парировал Леон. — Ты тоже гостья. И между прочим, миссис Кэмерон лично попросила меня передать, что ты будешь за столом. Сказала, что ей нужна помощь, чтобы гости не скучали. Твоя помощь, Адель.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Маршалл опередил её. Он откашлялся, поставил стакан с пуншем, облизал губы и изрёк:

— Я знал нескольких парней из семей попроще — в колледже, в Оксфорде. Часто они очень умны, даже талантливы. Но иногда излишне обидчивы. Принимают всё на свой счёт. Выглядит это немного... ну, скажем так, неуклюже.

«Ох ты, шоколадный слизняк, — подумала Адель. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь».

Она поднялась с доски для прыжков, на которую присела по пути, и отошла к павильону — трём колоннам из белого камня. Прислонилась к средней спиной, так чтобы видеть и бассейн, и обоих мужчин. Сигарета в её руке дрожала мелкой дрожью.

— Леон, — сказала она, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно вибрировал. — Ты должен был сначала спросить у меня. Это была не твоя херня — приглашать его. И не твоя — записывать меня на роль прислуги за столом.

— А чья же? — Леон был невозмутим. Он стоял на другом конце бассейна, смотрел на неё поверх синей, чуть рябящей воды. — Ты живёшь здесь, Адель. Ты часть этой семьи — хочешь ты этого или нет.

Вот это был удар ниже пояса. Потому что она знала, что это правда. Часть семьи. Как приёмыш. Как собака, которую приютили из жалости. Только собаку хотя бы любили, а её просто терпели — потому что так было удобно миссис Кэмерон, потому что старый Кэмерон считал, что Рэйфу нужен кто-то, кто не из их круга, «для разнообразия». А Адель ненавидела их всех за это. И ненавидела себя за то, что не могла уйти.

— Между вами что-то произошло? — спросил Леон. В его голосе впервые прозвучала искренняя нотка — не шутовская, не издевательская, а почти участливая. — Ты и Рэйф. Вы что, поссорились?

— Ничего не произошло, — ответила Адель, глядя в сторону.

— Он к тебе приставал? — Леон сделал шаг в её сторону, и лицо его стало жёстким.

— Ради всего святого, Леон, заткнись! — заорала Адель. — Никто ни к кому не приставал! Просто я не хочу сидеть с ним за одним столом, ясно? У меня был дерьмовый день, и этот ужин — последнее, чего мне сейчас нужно.

Она раздражённо стряхнула пепел — пепел упал на белый камень и рассыпался, как чьи-то рассыпавшиеся надежды. Леон молчал. Маршалл смотрел то на одного, то на другого.

— Ты что, думаешь, что не сумеешь пользоваться вилкой? — спросил Леон наконец. — Думаешь, что начнёшь чавкать или ковыряться в зубах?

— Прекрати, — процедила Адель. — Прекрати эту чушь.

— Он мой друг, — сказал Леон, и в его голосе зазвучала сталь. — И я хочу, чтобы он был здесь. А ты — ты просто упрямая дура, которая не может простить ему того, что он не твоего круга.

Круг. Вот оно, главное слово. Круг. Адель не была из его круга. Она была из круга людей, которые моют полы, стирают простыни и разносят подносы с чаем в комнаты с мигренью. И этот круг невозможно пересечь, его можно только приблизиться к черте и всё равно быть по ту сторону.

Она молчала, докуривая сигарету. Тишина опустилась на бассейн. Слышно было только урчание насоса, фильтровавшего воду, и далёкий крик чайки, которая, наверное, удивлялась, почему люди так любят мучить друг друга.

— Знаешь что, — сказала наконец Адель, раздавливая бычок о каменную колонну. — Давай вернёмся в дом. Тебе, Леон, нужно приготовить мне что-нибудь выпить. Что-то с содержанием алкоголя. И с содержанием сахара.

Пол Маршалл радостно хлопнул в ладоши — звук отскочил от колонн, прокатился над водой, испугал ласточек, которые сидели на крыше конюшни.

— Вот это дельное предложение! — провозгласил он. — Колотый лёд, ром, чёрный шоколад — это называется «Королевская задница». Сшибает с ног с первого глотка, но вкус — божественный.

Адель и Леон переглянулись. В этом взгляде не было примирения — только временное перемирие, как между двумя враждующими армиями, которые решили сначала поужинать, а потом продолжить убивать друг друга. Леон первым двинулся к дому, широким шагом обгоняя всех. Адель замыкала шествие, волоча за собой стул, который забыла сложить.

Проходя через бамбуковый коридор, она сказала, обращаясь к спине Маршалла:

— Я ненавижу шоколад. Так что сделайте мне «Кровавую Мэри». Погорячее. С хреном.

Маршалл не обернулся, но по его плечам было видно, что он усмехнулся — снисходительно, по-барски, как усмехаются люди, которые знают, что в конечном счёте вы всё равно будете делать так, как они хотят.

В доме, в холле, их встретила миссис Кэмерон. Она стояла в дверях гостиной, закутанная в шёлковый халат, с мокрым полотенцем, обмотанным вокруг головы, как чалма. Лицо её было бледным, глаза слезились, но она всё равно улыбалась — той вымученной улыбкой, которая стоила ей, наверное, последних сил.

— Адель, дорогая, — сказала она слабым голосом. — Леон передал тебе? Ты будешь ужинать с нами. Я очень надеюсь на твою помощь. Этот новый знакомый Леона — он такой... активный. А Рэйф, как ты знаешь, иногда бывает невыносимо молчалив. Мне понадобится кто-то, кто поддержит беседу.

Поддержит беседу. Как я поддерживала бы поднос с чаем, который никто не пьёт.

— Конечно, миссис Кэмерон, — сказала Адель. — С удовольствием.

— Спасибо, милая. Ты — настоящее сокровище.

Миссис Кэмерон удалилась в свою спальню, и её шлёпанцы зашаркали по лестнице — шарк-шарк-шарк, как звук, с которым умирают надежды.

Адель поднялась к себе. Закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом и простояла так минут пять, глядя в никуда. Потом достала из кармана скомканные обрывки афиши, положила на комод, расправила. Буквы, которые Бетти выводила с такой любовью, помялись и порвались, но всё ещё можно было прочитать: «КРУШЕНИЯ ЭВЕЛИН».

— Ты была права, детка, — прошептала Адель. — Жанр действительно был неправильный.

Она снова скомкала бумагу, хотела выбросить в корзину, но не выбросила. Сунула обратно в карман и вышла в коридор. Внизу уже слышались голоса, звон стаканов, запах духов и табака.