𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Отчасти из-за того, что ей был двадцать один год и на Внешних отмелях стояло такое пекло, что даже чайки летали боком, отчасти из-за того, что она хотела курить как чёрт, Адель Барретт с букетом цветов в руках почти бежала по тропинке. Тропинка вилась сначала вдоль залива, потом вдоль каменной стены, поросшей мхом — тот самый мох, который дед Рэйфа приказал не трогать, потому что «это создаёт атмосферу», — потом огибала старый бассейн с зелёной водой, где никто не купался уже лет десять, и наконец сворачивала в дубовую рощу. Ей не терпелось. Не потому, что она ждала гостей — друга Рэйфа, шоколадного миллионера, тьфу, — а потому, что последние несколько недель, с тех пор как она вернулась из колледжа, жизнь застыла на месте, как тухлая вода в болоте. Сегодняшний день — жаркий, липкий, с запахом соли и гниющих водорослей — пробудил в ней почти отчаянное нетерпение.

Может, я просто хочу секса, — подумала она. — Или закурить. Или чтобы этот мудак перестал на меня пялиться.

Лесная прохлада казалась благословением, а причудливо вылепленные стволы деревьев — восхитительными. Миновав узкую железную калитку (ржавую, с петлёй, которая скрипела, как живая тварь), пробежав вдоль рододендронов, окаймлявших низкую изгородь, Адель пересекла парк с немногочисленными деревьями, проданный местному фермеру для выпаса коров, и оказалась позади фонтана.

Фонтан был копией херни из Рима, какого-то там «Тритона» Бернини, только в два раза меньше. Мускулистый каменный чувак, развалившийся в ракушке, дул в витую ракушку, но струя воды поднималась всего на пару дюймов — напор был дохлый, так что вода капала обратно ему на голову, стекала по каменным локонам и мощной спине, оставляя тёмно-зелёные потёки. Четыре дельфина с каменными чешуйками поддерживали раковину. Всё это великолепие выглядело здесь так же уместно, как сосулька в аду, но на утреннем солнце смотрелось довольно хреново, если честно — патина, мох, дерьмо.

Адель посмотрела на дом. Особняк Кэмеронов — кирпичный, приземистый, в псевдоготическом стиле, который какой-то хрен из архитектурного журнала назвал «трагедией упущенных возможностей», а некий молодой писатель-модернист — «до преступного непривлекательным». Отец Рэйфа, Уорд Кэмерон, сколотил состояние на болтах и засовах — серьёзно, на патентах навесных замков, — так что вкусом тут и не пахло. Единственным плюсом был вид с заднего крыльца: бескрайние луга, чёрно-белые коровы, старый храм на острове посреди озера, осыпающаяся штукатурка, — который внушал чувство покоя. Так говорила миссис Кэмерон, когда у неё не болела голова. Адель чувствовала, как капли с мокрого букета стекают ей на ноги в открытых босоножках.

Кратчайший путь в гостиную лежал через лужайку и террасу с французскими окнами. Но на лужайке, стоя на коленях, Рэйф Кэмерон выпалывал цветочный бордюр. Его новый пунктик после возвращения из Чарльстона, где он учился на юридическом. Ландшафтный дизайн, мать его. Адель смотрела на его широкую спину в белой футболке, на загорелую шею, на тёмные волосы, чуть длиннее, чем позволяли правила приличного юриста, и чувствовала, как внутри закипает злость — беспредметная, невнятная. Ей не хотелось с ним разговаривать. По крайней мере сейчас. Потому что в последнее время все их разговоры заканчивались одинаково: она чувствовала себя дурой, а он — придурком. Что-то сломалось между ними ещё в колледже, когда она училась на младших курсах, а он уже был на старших и вращался в других кругах. Теперь, когда они оба вернулись домой на лето, общение стало похоже на хождение по минному полю.

Адель освежила цветы, макнув их в фонтан — чёрную, холодную воду, полную ряски. Чтобы не проходить мимо Рэйфа, она решила сделать крюк. Лишний повод подышать, — подумала она. — И оттянуть неизбежное.

Она вошла в дом, быстро пересекла холл с чёрно-белой плиткой (как же привычно и как тоскливо звучало эхо её шагов!) и остановилась на пороге гостиной, чтобы перевести дух. Холодные капли с букета падали на её босоножки. Ваза, которую она искала, стояла на столике из вишнёвого дерева у французского окна. Окно выходило на юго-восток, и утреннее солнце вытягивало на зелёно-голубом ковре параллелограммы света. Адель замерла, поймав себя на мысли, что эта комната — с тремя выцветшими диванами, камином в готическом стиле, клавесином, на котором никто не играл, и тяжёлыми бархатными шторами — могла бы быть красивой. Если бы не чувствовала себя музеем. Музеем семьи Кэмеронов, где она, Адель Барретт, дочь горничной, была всего лишь временным экспонатом.

Она сунула цветы в вазу. Это была не простая ваза, а мейсенский фарфор — восемнадцатый век, чёрт возьми, — который мачеха Рэйфа, миссис Кэмерон, терпеть не могла, но держала в память о дяде Кэмероне. Тот спас целую деревню во время войны, а потом подорвался на мине за неделю до перемирия. Ваза пережила бомбёжки, переходы через реку и чёрт знает что. История, которую старый Кэмерон рассказывал на каждом семейном ужине, уже тошнотворно-патриотичная и липкая.

Адель попыталась составить букет так, чтобы он выглядел естественно-небрежно. Ей было жарко, хотелось курить, и она знала, что наверху, в её комнате (комнате для гостей, которую ей выделили на время), в кармане джинсов лежит пачка «Мальборо». Но подниматься лень.

Она посмотрела в окно. Рэйф всё ещё стоял там, свернув самокрутку — его дурацкая привычка из колледжа, дань увлечению социалистическим кружком, которое прошло, а привычка осталась. Он курил на солнце, повернувшись спиной к дому. Адель выдохнула, взяла вазу и вышла на террасу.

Ласточки кружили над фонтаном; пеночки заливались где-то в тени старого кедра. Жара ударила в лицо, как из открытой духовки. Рэйф обернулся, когда она приблизилась.

— Я задумался... — начал он.

— Скрутишь мне эту твою коммунистическую херню? — перебила Адель, кивнув на его самокрутку.

Он вздохнул — тяжело, как человек, который уже устал от неё, хотя они ещё и слова не сказали, — но полез в карман за табаком. Они двинулись к фонтану.

— Чудесный день, — сказала она, чувствуя, как фальшиво это звучит. Господи, какая же она идиотка.

— Ага, — ответил он, глядя на неё с подозрением. — Ну, как тебе «Кларисса»?

«Кларисса» Ричардсона — том в тысячу страниц, которую он дал ей, сказав: «Чтобы ты знала, что такое настоящая проза». Она не продралась и до сотой.

— Скука смертная, — ответила Адель. — Скорее бы уж она добилась своего.

— Добьётся. Всё будет хорошо, — сказал он тем тоном, которым говорят с тупыми детьми.

Они замедлили шаг, потом остановились, чтобы он мог свернуть самокрутку. Его пальцы — длинные, с чистыми ногтями, без единой заусеницы — утрамбовывали табак в бумажку с той аккуратностью, которая бесила её до зубного скрежета. Чёртов мажор, у него даже руки идеальные.

— Я бы с большим удовольствием читала Филдинга, — сказала она и тут же пожалела. Потому что Рэйф, отвернувшись, смотрел поверх коров на дубовую рощу, и она поняла, что он сейчас подумает, будто она намекает на что-то сексуальное. Филдинг — это про жизнь, про чувства, про секс, в общем. Она покраснела. Ей было двадцать один год, а она краснела, как девятиклассница.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал он, когда до фонтана оставалось несколько ярдов. — В Филдинге больше жизни, но психологически он грубее Ричардсона.

Она поставила вазу у подножия ступенек. Меньше всего ей хотелось сейчас вести с ним литературоведческий спор. Она устала от этого. Рэйф никогда не отступал. Решив сменить тему, она спросила:

— Ты знаешь, что сегодня приезжает Леон?

— Слышала. Это замечательно.

— Он везёт с собой приятеля, того самого, Пола Маршалла.

— Шоколадного миллионера? О нет!

Адель улыбнулась. Но улыбка вышла кривой. Потому что Рэйф смотрел на неё так, будто проверял, ревнует ли он. Или она ревнует. Она уже ничего не понимала.

— Слушай, — сказала она, глядя на водную гладь фонтана. Ряска колыхалась, как зелёная простыня. — Ты правда собираешься всю жизнь корпеть над юридическими документами?

— А что мне ещё остаётся? — Рэйф пожал плечами. — Это семейный бизнес. Отец хочет, чтобы я взял на себя патенты и контракты.

— А ты хочешь?

— Я хочу сдать чёртов экзамен по конституционному праву и чтобы этот день кончился. — Он прикурил свою самокрутку, потом протянул ей. — На, отравляйся.

Она взяла, затянулась. Вкус табака смешался с жарой. Она подумала о том, чтобы спросить про медицину — просто так, ради разговора. Вчера вечером старый Кэмерон за ужином сказал, что сын его знакомого пошёл в ординатуру по хирургии и теперь зарабатывает полмиллиона в год.

— А ты не думал о чём-то другом? — спросила она. — Ну, типа... медицина? Врачом быть — это же не скучно.

Рэйф хмыкнул. Посмотрел на неё так, будто она предложила ему записаться в балет.

— Врачом? — он покачал головой. — Ада, ты серьёзно? Учиться ещё семь лет, потом жить в долг, пока не выплатишь кредиты, потом работать по шестнадцать часов в сутки? Нет, спасибо. Я лучше буду судиться с бедными арендаторами от папиного имени. Это хотя бы прибыльно.

Он усмехнулся, но усмешка была горькой. Адель поняла, что задела что-то живое. Ей стало почти жаль его — наследника империи болтов и засовов, который понятия не имел, чего хочет от жизни.

— А ты? — спросил он, выдыхая дым. — Ты что собираешься делать после лета?

Она пожала плечами. Хотела сказать: «Свалю отсюда к чёртовой матери, найду работу в Роли, сниму квартиру с кем-нибудь из колледжа». Вместо этого сказала:

— Ещё не решила.

Они замолчали. Тишина была тяжёлой, как влажное полотенце на лице.

— Ну, — сказал Рэйф, бросая окурок в траву. — В любом случае, доктором я не буду. Так что не надейся.

— Я и не надеюсь, — ответила Адель, хотя она вообще не понимала, о чём он. На что «надейся»? Что он вылечит её от скуки?

Она повернулась к вазе. Надо было набрать воды. Неуклюже — в руке всё ещё дымилась самокрутка — она подняла вазу и поставила на край фонтана. Цветы торчали вверх ногами, ирисы свесили свои фиолетовые головы. Рэйф хотел помочь, протянул руку.

— Дай мне. Достань цветы, а я наберу воду.

— Сама справлюсь.

— Адель, твоя папироса намокнет. — Он зажал самокрутку между пальцами. — Просто достань цветы.

Это прозвучало как приказ. Как будто он был её начальником. Как будто она была его подчинённой. Как будто она была девушкой, которая должна слушаться мужчину.

Адель стиснула вазу крепче. В ней закипело то самое — глухое, звериное упрямство, которое мать называла «чёртовым характером Барреттов». Она отвернулась от Рэйфа, перегнулась через край фонтана и попыталась боком погрузить вазу в воду.

В ту же секунду раздался звук — короткий, сухой, как хруст треснувшей ветки. Кусок фарфорового горлышка откололся под её пальцами и упал в воду, развалившись на два треугольника. Осколки, синхронно вращаясь, опустились на дно и легли в нескольких дюймах друг от друга, изгибаясь в преломляющем свете. Зелёная ряска на секунду сомкнулась над ними, потом снова разошлась.

Адель застыла. Рэйф застыл. Они посмотрели друг на друга. В его глазах — голубых, бешеных — не было ни страха, ни вины. Только вызов. Триумф, чёрт бы его побрал.

Она поставила вазу с отбитым краем на ступеньку. Дрожащей рукой затушила самокрутку о край фонтана.

— Идиот! — заорала она. — Смотри, что ты наделал!

Рэйф открыл рот, но ничего не сказал. Он просто смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. А потом, чёрт возьми, он начал расстёгивать пуговицы на своей белой футболке.

— Не смей, — прошипела Адель. — Не смей лезть в воду. Это не твоя ваза. Это ваза твоей матери. Ты сделаешь только хуже.

Но Рэйф не слушал. Он скинул футболку на траву. Его торс был загорелым, поджарым, без грамма жира — результат утренних пробежек вдоль пляжа, которые он совершал, чтобы «разгрузить голову от юридических казусов». Адель смотрела на его ключицы, на тёмную дорожку волос на животе, на то, как джинсы сидят на бёдрах, и ненавидела его за то, что он такой. За то, что он красивый. За то, что он вообще существует.

— Не высовывайся, — сказал он, делая шаг к фонтану.

— Пошёл ты.

И тогда Адель сделала то, что сделала бы любая нормальная девушка, которой надоело, что богатый мальчик командует ею. Она швырнула на землю свои босоножки. Расстегнула блузку — пуговицы разлетелись, хрен с ними. Скинула юбку — ткань соскользнула по ногам, оставив её в одном белье. Чёрном. Дешёвом. С кружевом, которое уже порвалось после третьей стирки.

Рэйф стоял, уперев руки в бока, и смотрел. Его челюсть слегка отвисла.

— Адель, ты что...

Она не дала ему договорить. Адель перелезла через край бассейна, поскользнулась на мокром камне и плюхнулась в воду с такой силой, что брызги долетели до ближайшего дерева. Вода была ледяной — даже не холодной, а ледяной, как будто фонтан питался от родника на глубине сто футов. У неё перехватило дыхание. Грудь сжало. Соски под мокрым лифчиком встали колом, и она знала, что Рэйф это видит, и ей было начхать.

Она нырнула. Волосы веером разметались по поверхности. Под водой было темно и тихо. Она нащупала на дне сначала один осколок, потом второй. Когда через несколько секунд она вынырнула — задыхающаяся, мокрая, с осколками в руках, — Рэйф стоял на краю и не двигался. Не предлагал помощи. Просто смотрел. На воду, стекающую по её лицу. На прилипшую к телу блузку, которую она не успела снять перед прыжком (потому что блузка осталась на ней, она же не разделась догола, только штаны скинула, боже, какая же она дура). На самом деле она была в блузке и трусах — юбка осталась на траве. Блузка прилипла к телу, как вторая кожа, и Адель вдруг осознала, что выглядит так, будто участвует в конкурсе мокрых футболок.

— Поможешь? — спросила она с вызовом.

Рэйф молчал. Его взгляд скользнул по её мокрым плечам, по груди, по тому месту, где через тонкую белую ткань проступали тёмные кружки сосков. Адель почувствовала, как кровь приливает к щекам — не от смущения, от ярости.

— Отвернись, придурок, — сказала она.

Он отвернулся. Она вылезла из фонтана, поставила осколки на ступеньку рядом с вазой, затем натянула юбку — мокрую, холодную, неприятно облепившую бёдра. Блузку она застегнула как могла: пуговицы не совпадали, потому что она расстегнула их слишком резко, и теперь одна была на месте второй, а вторая вообще оторвалась. Она сунула осколки в карман юбки, подхватила босоножки и вазу — тяжёлую, чёртову вазу, которая теперь была без куска горлышка.

Она прошла мимо Рэйфа, не глядя на него. Он стоял босиком на траве, сжимая в руке свою футболку, и смотрел ей вслед. Она знала это — чувствовала его взгляд на своей спине, на мокрой ткани, на волосах, которые прилипли к лопаткам.

— Адель, — окликнул он.

Она не обернулась.

— Третий осколок, — сказал он тихо. — Он остался на дне.

Она замерла. Обернулась. Рэйф уже стоял на коленях у края фонтана, запустив руку в воду по локоть. Через секунду он вытащил маленький треугольный кусочек фарфора — размером с ноготь большого пальца — и протянул ей.

Их пальцы встретились. Его рука была сухой и тёплой. Её — мокрой и холодной. Горячий шёлк между ними. На секунду Адель забыла, как дышать. Но потом она вырвала осколок, сунула его в карман и ушла в дом, не сказав ни слова.

Дверь за ней захлопнулась, и Рэйф остался стоять у фонтана один. Он опустил руку в воду, чтобы успокоить рябь, и прошептал в пустоту:

— Твою мать, Адель.

Но дом уже поглотил её, и окно захлопнулось.