𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Пьесу под названием «Крушение Эвелин» Бетти Барретт накатала за два дня, даже есть забывая. Мать оставляла ей на столе сэндвич с арахисовой пастой, а Бетти отрывала один крошечный кусочек, жевала не жуя и снова втыкалась в страницы, выводя ручкой, которая воняла дешёвыми чернилами, очередную реплику. Когда она работала, её мир сужался до размера пяти листов бумаги формата «Letter», вырванных из общей тетради в клетку. Всё остальное — дом, который пах пережаренным беконом и сигаретным дымом, мать, убиравшая номера в мотеле «Дюна» и работающая на семью Кэмеронов, сестра Адель, вечно стиравшая чужое грязное белье в прачечной «Тайд», — всё это становилось фоновым шумом, как радио, которое никто не выключает.

Когда она наконец отложила ручку и перечитала семь страниц — потные, в кляксах, с буквами, которые заваливались влево, — то почувствовала то самое, что чувствуют, наверное, рок-звезды, когда заканчивают писать хит. Удовлетворение. Чистое, холодное, гребаное удовлетворение.

Потом началась возня с афишами.

Бетти выпросила у матери ватман — тот самый, что лежал в чулане ещё с прошлого Рождества. Она нарезала его на четыре листа. На каждом нарисовала утопающий корабль, луну в виде черепа и женское лицо с выпученными глазами — типа «спасите-помогите-умираю». Подпись: «Мировая премьера! КРУШЕНИЕ ЭВЕЛИН. Пьеса в трёх актах. Билеты у входа». Буквы она выводила фломастерами, которые уже почти высохли, так что некоторые слова приходилось обводить по три раза. Но в конце концов афиши выглядели так, будто их рисовал будущий серийный убийца с художественным вкусом. Она закрепила их скотчем на дверях спален, на холодильнике и на крыльце — ветром сразу сдуло две, так что пришлось прибивать гвоздями.

Кассовую будку она соорудила из коробки из-под пиццы и старой вешалки. Коробку обклеила гофрированной красной бумагой — той самой, которая осталась от подарка матери на прошлый день рождения. Красный цвет должен был означать роскошь и опасность. Вышло так, будто коробка блевала рождественским дождём. В передней стенке Бетти прорезала дыру для денег. Внутрь положила пустую банку из-под «Кока-Колы» — чтобы монеты звенели, когда зрители будут кидать туда плату. Билеты она нарезала из цветного картона — жёлтого, розового, зелёного. На каждом от руки написала: «Вход — 1 доллар. Дети до 6 — бесплатно (если их вообще кто-то приведёт)».

Когда приготовления закончились, Бетти осталось только одно — ждать. Ждать племянников Роуз Кэмерон с чёртова севера, из штата Мэн, где летом даже воздух пах плесенью, а не солью. Они должны были приехать в субботу утром, и тикали часы под кухонной раковиной — старые, с погнутой стрелкой, которая отсчитывала секунды с таким звуком, будто кто-то грызёт крекер.

Пьеса Бетти, если говорить прямо, была полной хернёй. Но не той хернёй, от которой хочется смеяться, а той, от которой становится не по себе. Мелодрама. Сопли. Страдания. В стихотворном прологе главная идея звучала примерно так: «Любовь без башки — это билет в один конец». Героиня, Эвелин (брюнетка, худая, со склонностью к обморокам), влюбляется в контрабандиста с сомнительной биографией и сбегает с ним в прибрежный городишко. Там она, конечно, подхватывает какую-то заразу — то ли сальмонеллу, то ли проклятие вуду, — и контрабандист сваливает, даже не оставив ей на антибиотики. Эвелин валяется на чердаке над заброшенной закусочной, блюёт кровью (по тексту — «алые лепестки на подушку»), и тут появляется Он — смотритель маяка, который на самом деле принц, скрывающийся от налогов. Он выхаживает её, женится, и в финале они идут под венец «в ветреный, но солнечный день, когда чайки орут так, будто их режут».

Миссис Барретт — мамочка Бетти — прочитала эту хрень за кухонным столом, пока курила «Вирджинию Слим» и пила кофе из кружки с треснувшей ручкой. Бетти стояла рядом, вцепившись ей в плечо своими острыми пальцами. Она вглядывалась в лицо матери так, будто от этого зависела её дальнейшая жизнь — на самом деле так и было, по крайней мере в голове у Бетти. Линн Барретт, которая за семнадцать лет работы горничной научилась улыбаться даже тогда, когда внутри всё кипит, сделала вид, что ей страшно (нахмурила брови, поджала губы), потом — что она давится от смеха (закашлялась и выпустила дым через нос), а в конце изобразила благодарность: обняла дочку, усадила к себе на колени (о господи, когда это станет неловко?), прошептала в ухо: «Это пьеса чрезвычайной важности, детка». И добавила, что разрешает повесить афишу у входа. Бетти чуть не описалась от счастья.

Тогда она ещё не знала, что это был пик. Самая высокая точка горки, после которой остаётся только падать.

Потому что всё остальное — репетиции, распределение ролей, сам показ — развалилось.

Тем летом, когда в комнате наконец выключали свет и Бетти ныряла в темноту своей кровати с панцирной сеткой, которая впивалась в спину, её сердце выбивало чечётку. Потому что в темноте она могла позволить себе фантазии. Короткие, как вспышка фотоаппарата, пьески, всегда с одним и тем же главным героем. Рэйф Кэмерон. Единственный сын местного предпринимателя Уорда Кэмерона.

В одной из таких фантазий Рэйф стоял на коленях на мокром песке и рыдал, потому что Эвелин (Бетти, конечно, а не Адель) умирала у него на руках от той самой заразы, и он кричал: «Нет, только не она!» В другой — он сидел в занюханном баре «У Ронни», потягивал «Джек Дэниэлс» и хвастался перед местными алкашами: «Моя знакомая Адель? Да ну, это фигня. А вот её сестра Бетти — настоящий писатель. Вы не слышали о ней? Вы ещё услышите». В третьей — он аплодировал стоя, слёзы текли по его красивому, чуть надменному лицу, когда занавес (которого на самом деле не было) опускался после финальной сцены «Крушения Эвелин».

На самом деле пьеса была написана не для кузенов. И даже не для матери, которая всё равно придёт, потому что ей за это заплатят — морально, что ли. Пьеса была написана для него. Для Рэйфа Кэмерона, который обещал прийти на премьеру, потому что Адель попросила. Бетти рассчитывала, что он посмотрит на неё — на неё, Бетти, в главной роли, — и поймёт, что сестра ошиблась дверью. Что Бетти — это не просто «астматичка из прачечной», а та самая, единственная. Та, ради которой стоит бросить всё. Та, с которой он уедет в Чарльстон, купит дом с верандой и будет каждое утро приносить кофе в постель.

Проблема была в том, что Бетти обожала порядок. Буквально. Ей было пятнадцать, и если бы психиатр заглянул к ней в голову, он бы сразу прописал рисперидон. Она была из тех детей, которые раскладывают игрушки по цвету и размеру, а если кто-то сдвинет хотя бы одну фигурку, у неё начинается тик.

Комната Адель, её старшей сестры, была помойкой. Буквально: на кресле — горы непрочитанных книг в мягких обложках (в основном любовные романы, которые Адель стыдливо прятала под подушку), на полу — нераспакованные вещи из прачечной с чужой фамилией на бирках, пепельница переполнена окурками «Мальборо», постель никогда не заправлялась, и в воздухе висел запах дешёвых духов «Импульс».

Комната Бетти была храмом. Не католическим, где всё золотое, а скорее протестантским — бедным, выскобленным, но идеально организованным. На подоконнике стояла игрушечная ферма. Бетти сама расставила фигурки коров, свиней и кур так, чтобы все они смотрели на неё, на хозяйку. Типа готовы грянуть хором по первому требованию. Куры — в загоне из зубочисток. Коровы — в стойлах, размеченных фломастером. Всё чинно, благородно, как в больничной палате перед выпиской.

Куклы — три штуки, безликие, дешёвые, купленные на распродаже в «Волмарте» — сидели в картонном домике, который Бетти склеила из коробки из-под хлопьев. У них была строгая инструкция: «не прислоняться к стенам, не валяться, сидеть с прямой спиной». На туалетном столике (старом, с отколотым углом) выстроились фигурки из «Киндер-сюрпризов», которые Бетти собирала четыре года. Ковбои, водолазы, человекообразные мыши — всё в шеренгу, с интервалом ровно в один сантиметр. Как солдаты перед расстрелом.

Любовь к миниатюрам была у Бетти в крови. Как астма. Как эта дурацкая одержимость Рэйфом Кэмероном.

Ещё она обожала секреты. В её комоде был потайной ящик — старый, ещё от тётки из Саванны. Он открывался, если нажать на нужный узелок в соединении «ласточкин хвост». Там Бетти хранила дневник и блокнот, исписанный шифром, который сама придумала (простая замена букв цифрами, но для пятнадцатилетней девочки — высший пилотаж). В игрушечном сейфе с кодовым замком (шесть цифр — день рождения отца, которого она никогда не видела) лежали письма. Письма Рэйфу, которые она никогда не отправляла. В каждом из них было одно и то же: «Дорогой Рэйф, я та, кто может сделать тебя счастливым. Просто посмотри на меня. Пожалуйста».

Под половицей, под кроватью, в старой оловянной коробке из-под леденцов, лежали сокровища. Двойной желудь-мутант. Кусочек пирита — «золото дураков», купленный на ярмарке за доллар. Магический амулет для призыва дождя (она натёрла его до блеска, но дождь так и не пошёл). И беличий череп — лёгкий, как пёрышко, найденный в дюнах за мотелем. Бетти иногда доставала его, гладила пальцем гладкую кость и думала о смерти. Не о своей — о чужой. Например, о смерти Адель. Или, ещё лучше, о смерти той шлюхи, с которой Рэйф иногда появлялся в городе.

Но, чёрт возьми, у Бетти никогда не было настоящих секретов. Потому что стремление к порядку — это, по сути, стремление к контролю. А контроль убивает хаос. А хаос — это жизнь. Насилие, разрушение, жестокость — всё это было для неё чем-то чуждым, как китайский язык. Она была слишком маленькой, слишком изолированной, слишком привязанной к матери и сестре, чтобы совершить что-то по-настоящему дикое.

По крайней мере, так ей казалось до того самого вечера.

В четырнадцать лет Бетти написала свой первый рассказ. Кусок дерьма, если честно. Сказка про принцессу, которая спасла единорога, а потом вышла замуж за принца, похожего на Рэйфа. Мать сказала, что это мило. Адель сказала, что это гениально. Бетти поняла, что они врут. Но она поняла и другое: когда пишешь, можно врать без последствий. Можно создать персонажа, вдохнуть в него жизнь, а потом убить на тринадцатой странице — и никто тебя не посадит в тюрьму. Писательство было её ингалятором. Только вместо газа — слова.

Она быстро обнаружила, что в драме есть особое удовольствие. Не надо описывать, как рассвет размазывает свои розовые пальцы по небу, не надо вымучивать метафоры про любовь. Просто диалоги. Реплики. Крик. Потому что в хорошей пьесе всегда кричат. «Я ненавижу тебя!» — восклицательная. «Я ухожу навсегда!» — восклицательная. «Спасите!» — восклицательная. Бетти любила восклицательные знаки. Они были прямыми, честными, не требующими интерпретации. Как кувалда.

И когда она решила написать пьесу для Рэйфа, она чувствовала себя всемогущей. Ещё бы — она, пятнадцатилетняя девочка с астмой и дневником под матрасом, создавала мир, в котором могла управлять всем. Даже погодой. В третьем акте, когда Эвелин понимает, что контрабандист её кинул, начинается гроза. Гром, молния, град размером с горох. А на свадьбе — лёгкий бриз и солнце, как в рекламе «Кока-Колы». Порядок. Справедливость. Хорошие получают награду, плохие — болезнь и одиночество.

Кузены с севера приехали в субботу утром. Старый фургон матери, «Форд» девяносто восьмого года, с вмятиной на левом крыле, затормозил у крыльца, и Бетти вылетела на улицу, даже не натянув шлёпанцы. Гравий впился в босые пятки, но ей было все равно. Она стояла с пачкой листов в одной руке и афишей в другой, и крикнула прямо в открытую дверь машины:

— Всем роли розданы! Завтра премьера! Репетиция через пять минут, опоздавших сдадим в приют для бездомных собак!

Пассажиры — трое рыжих, как огнетушители, детей — вылупились на неё с таким видом, будто их привезли в психушку на принудительное лечение. Старшая, Линда (шестнадцать лет, прыщи на подбородке, накрашенные ногти), медленно вылезла из фургона, поправила платье и произнесла:

— Привет. Ты, наверное, Бетти.

— Ага. Ты будешь главной злодейкой. — Бетти ткнула пальцем в Линду. — Нет, не злодейкой. Ты будешь Эвелин. Это главная роль. В смысле, если я решу тебе её дать.

Близнецы, Том и Нил, выкатились следом, лопоча что-то про тошноту и что у них укачало. Они были похожи на двух мокрых хомяков — потные, веснушчатые, с одинаковыми стрижками «под горшок». Бетти посмотрела на их уши, как учила мать. У Нила на левом не хватало кусочка — вырвала собака, когда ему было три. «Плохая примета», — подумала Бетти и записала это в своей голове в раздел «информация к размышлению».

Мать вылезла из-за руля, закурила и вздохнула тем самым вздохом, которым вздыхают женщины, знающие, что следующие две недели будут кошмаром.

— Бетти, прекрати орать на гостей. Дай им хотя бы дойти до туалета.

— Успеют. Сначала роли.

Линда — которая была на год старше, выше и тяжелее Бетти примерно на двадцать фунтов — посмотрела на неё сверху вниз и улыбнулась той улыбкой, которая не трогает глаз.

— Мы будем рады участвовать в твоей пьесе, — сказала она мягко. Голос у неё был сладкий, как пепси-кола, в которой утонуло полпачки сахара. — Правда-правда. Мама сказала, мы должны быть послушными.

— Точно, — сказал Том.

— Сто пудов, — добавил Нил.

Бетти не понравилось, как Линда сказала «твоей пьесе». Слишком вежливо. Слишком правильно. Как будто она уже знала, что Бетти отдаст ей главную роль, и просто ждала, когда это случится.

Перед обедом Бетти улизнула в детскую — самую маленькую комнату в доме, где стояли три стула и одно раздолбанное кресло, в котором можно было сидеть только по диагонали, чтобы не провалиться. Высокое кресло — богемный штрих, как думала Бетти. Хрен там. Кресло воняло ногами и старыми журналами «Нэшнл Джеографик».

Она расхаживала по комнате и мысленно раскладывала роли. Проблема была в рыжих волосах. У всех троих. Даже у Линды, которая накрасилась и надела зелёное платье, чтобы скрыть веснушки, но веснушки были всё равно видны — на руках, на декольте, на том месте на шее, где пульсирует синяя жилка. Эвелин, по замыслу Бетти, была брюнеткой. С белой кожей. С глазами, которые могли метать молнии. Эвелин — это была она сама. Бетти.

А не рыжая Линда с прыщами.

Но Линда была старше. У неё была грудь. И она целый год ходила на драматический кружок в школе, мать сказала. Близнецы были бесполезны — их можно было использовать только как мебель, которая умеет говорить.

— Я буду контрабандистом, — заявил Нил, когда Бетти наконец собрала всех в детской. — Ненавижу пьесы, но люблю играть козлов.

— Я буду принцем, — сказал Том. — Я всегда принц.

— Вы не можете быть контрабандистом и принцем, — ответила Бетти. — Вы оба рыжие. Рыжие принцы не бывают. Рыжие принцы — это оксюморон.

— А пошла ты, — сказал Нил беззлобно, просто для порядка.

Линда сидела, положив ногу на ногу, и рассматривала свои ногти — багряные, как запёкшаяся кровь. Она выглядела так, будто её здесь не было. Будто она уже на полпути в Мэн, где её ждали друзья и нормальная жизнь.

— Ну, — сказала она наконец, — пьесу написала ты, так что ты, наверное, будешь играть Эвелин?

Бетти хотела сказать: «Да, чёрт возьми, да». Но почему-то сказала:

— Нет. То есть я не знаю. То есть...

Она запнулась. Потому что Линда уже наклонилась вперёд, подобрала листы с пола и начала читать пролог вслух. Её голос был низким, с хрипотцой — курит, что ли, сучка? — и она читала с выражением, которого Бетти не ожидала. В некоторых местах Линда даже сделала паузы. Театральные паузы. Бетти видела такие только в кино.

— В прошлом году я болела пневмонией, — сказала Линда, оторвав взгляд от страницы. — Так что я знаю, как изображать лихорадку. Типа того.

Близнецы закивали, как болванчики.

— Она правда болела, — подтвердил Том. — У неё температура была сто два.

— Целую неделю, — добавил Нил.

Бетти смотрела на Линду, и внутри у неё всё сжималось. Не астма — что-то другое. Что-то холодное и склизкое, как медуза, которую она нашла вчера на пляже. Она понимала — роль уплывает. Утекает сквозь пальцы, как вода. Но сказать «нет» не могла. Потому что Линда была гостьей. Потому что у неё развелись родители. Потому что мать сказала: «Будь с ними поласковее, у них сейчас дерьмовый период».

Линда, видимо, почувствовала её слабость. Она сложила листы, положила на колени и посмотрела прямо в глаза Бетти.

— Скажи «да». Это будет единственным счастливым событием в моей жизни за последние полгода.

И Бетти кивнула.

Она кивнула, и внутри что-то лопнуло. Как ингалятор, когда падает на пол. Тот самый холодный, расчётливый голос, который иногда просыпался у неё в голове, прошептал: «Ты только что подарила ей свою жизнь, дура».

Но было поздно.

Линда тут же встала, отряхнула платье и начала руководить. Расставлять близнецов по местам. Объяснять, где должна стоять «карета» (два стула), а где — «чердак» (простыня, натянутая между стеной и полкой). Она говорила быстро, уверенно, как будто ставила эту пьесу уже сто раз. Бетти стояла в стороне, сжимая в кармане ингалятор, и чувствовала, как у неё трясутся колени.

— Ты можешь быть режиссёром, — бросила Линда через плечо. — Если хочешь. Но только не мешай.

Бетти открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, но не успела. В дверях появилась Адель — её сестра, уставшая, с прилипшими ко лбу волосами (только что вернулась из прачечной), с полотенцем на плече.

— Всем мыться, — сказала Адель. — И, Бетти, Рэйф сказал, что придёт завтра. Так что постарайся, чтобы это не было полным провалом.

Рэйф.

Имя ударило в солнечное сплетение, как бейсбольная бита.

Бетти посмотрела на Линду, которая уже разыгрывала сцену с близнецами, хохоча и прижимая ладони к груди. Линда будет Эвелин. Линда будет стоять в центре сцены, и Рэйф будет смотреть на неё. На рыжую, прыщавую, фальшивую Эвелин.

Бетти вышла из детской, поднялась к себе в комнату, достала дневник и написала на последней странице:

Я убью её и сама сыграю эту роль. Или нет — я лучше заставлю её умереть так, чтобы все подумали — это несчастный случай. У неё астма? Нет, у неё нет астмы. Жалко. Пришлось бы просто отдать ей мой ингалятор и посмотреть, что будет.

Она перечитала написанное, потом нарисовала восклицательный знак. Большой. Жирный.

Потом спрятала дневник под матрас и легла лицом в подушку.

За окном смеркалось. Ветер принёс запах низкого прилива — гнилых водорослей, мокрой древесины и чего-то ещё. Того самого запаха, который бывает, когда мир готовится развалиться на части. Бетти знала этот запах.

Он пах Искуплением.