Невидимые синяки.

Какое-то время спустя всё было кончено. Тишина, повисшая над этим проклятым местом, казалась оглушительной — такой плотной, что её можно было резать ножом. Парень, даже не взглянув на неё, застёгивал молнию джинсов скупыми, будничными движениями, словно только что не совершил ничего из ряда вон выходящего. Он молчал. Ирия тоже не проронила ни звука. Её руки, всё ещё подрагивающие мелкой, неконтролируемой дрожью, машинально поправляли сбившуюся одежду, одёргивали задравшуюся юбку, пытались стереть налипшую грязь с коленей. Она поднялась с земли с осторожностью раненого зверя, но ноги слушались плохо — колени предательски подгибались, норовя снова уронить её на холодную, пропахшую прелью траву. Слабость разливалась по телу свинцовой тяжестью, но лицо девушки оставалось странно безучастным, застывшим, словно восковая маска. Ни намёка на боль, ни тени отвращения. Её будто выключили, оставив лишь телесную оболочку — пустую, лишённую присутствия.

Человеческий организм — поразительный механизм. Когда реальность становится невыносимой, психика способна на отчаянный, спасительный трюк: она обрывает все провода, гасит свет и уводит сознание глубоко-глубоко, в подвал, где не слышно криков. Именно это сейчас и произошло с Ирией. Настолько глубоко она упрятала саму себя, что в голове не осталось ни единой мысли — лишь звенящая, вакуумная пустота. Тело онемело, и боль, ещё несколько минут назад раздиравшая её изнутри, теперь едва ощущалась, задвинутая куда-то на задворки восприятия. Она не чувствовала «себя» в «этом» теле; оно казалось ей чужим, взятым напрокат, неудобным костюмом. А произошедшее будто вычеркнулось из памяти, как вычёркивают дурной сон в первые секунды после пробуждения — оставляя лишь липкий осадок, необъяснимую тяжесть.

Олег поднял с земли свой рюкзак, закинул на плечо и, бросив на неё короткий, ничего не выражающий взгляд, процедил сквозь зубы:

— Ну что ж, мне пора. Увидимся завтра, наверное.

Махнул рукой — небрежно, почти лениво — и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Он не обернулся. Ни сожаления, ни тени стыда в его походке не читалось. Это чудовище, облачённое в человеческую плоть, похоже, не испытывало ничего, кроме сытого, довольного удовлетворения от полученного желаемого. Возможно, в его картине мира произошедшее и вовсе не было насилием. Кто знает, что творилось в его голове? Сама Ирия сейчас не смогла бы дать происходящему никакого определения. Слов не осталось. Только пустота.

Чуть прихрамывая, она побрела в сторону дома. При каждом шаге колени непроизвольно выгибались, тело сотрясала внутренняя дрожь — мелкая, непрекращающаяся, похожая на вибрацию натянутой струны. Но она шла. Смотрела прямо перед собой, в одну точку, и странное дело: теперь её совершенно не пугали прохожие. Мимо текли люди — смеялись, разговаривали, спешили по своим делам, — но для Ирии они были лишь беззвучными тенями. Оглушительная тишина стояла в её голове, а мир окрасился в серый: выцветший, плоский, будто из старого кинофильма, в котором сломалась звуковая дорожка.

В таком состоянии она и добралась до дома. Семейство уже разбрелось по своим комнатам, каждый занимался своим делом, и на Ирию никто не обратил внимания. Это было даже к лучшему: никто не стал бы расспрашивать, не полез бы в душу. Да и что она могла бы рассказать? Дело было даже не в страхе наказания или стыда перед родителями — она просто не считала, что это можно кому-то рассказать. Не потому, что «это большой грех» или «меня за это поругают», а потому что любое слово сделало бы случившееся ещё реальнее, ещё невыносимее. А она пока не была к этому готова.

Бросив рюкзак на пол в своей комнате, она, словно сомнамбула, побрела в ванную. Закрыла дверь — не на замок, а просто притворила, по привычке. Стянула с себя одежду, пропитанную запахом земли, чужого пота и чего-то ещё, о чём не хотелось думать. Оставшись обнажённой, шагнула к большому, в полный рост, зеркалу и замерла, вглядываясь в своё отражение.

Из зеркала на неё смотрела чужая девушка. Такая же рыжая, с веснушками, но взгляд — пустой, остекленевший. Ирия разглядывала её долго, придирчиво, как патологоанатом разглядывает тело. На щеке — небольшие царапины от чьих-то ногтей, впивавшихся в кожу, пока ей зажимали рот. На бедре — красноватое пятнышко, которое к утру обещало расцвести безобразным синяком. Размазанная тушь и потёкшая подводка, превратившая глаза в чёрные кляксы. И колени — сбитые, покрасневшие, с налипшими крупицами земли, ёрзавшие по грунту всё то бесконечное время, пока она стояла на четвереньках.

Каждая деталь, каждый синяк и царапина били по голове, точно молотом, вызывая короткие, рваные вспышки воспоминаний — обрывочных, хаотичных, как рассыпавшаяся киноплёнка. От чего она невольно вздрагивала и покачивалась, словно бы ее сбивали с ног.

Она ступила босыми ногами на ледяной кафель и, взяв в руку душевую лейку, резко дёрнула ручку крана. Вода рухнула вниз ледяным градом, заставив кожу сжаться, но почти сразу начала теплеть. Дождавшись, пока поток станет обжигающе-тёплым, Ирия опустилась на пол, села, поджав под себя ноги, и рука её сама собой потянулась к жёсткой мочалке.

Первое прикосновение щетины к коже было почти неощутимым. Затем — сильнее. Затем — ещё сильнее. Она тёрла тело с каким-то отчаянным, яростным упорством, с каждым движением вкладывая всё больше силы, словно надеялась стереть с себя не только грязь, но и саму память о чужих прикосновениях, соскоблить их вместе с верхним слоем кожи. Этот монстр касался её здесь. И здесь. И здесь. Она тёрла, пока плечи и бёдра не запылали огнём, пока кожа не покраснела и не начала саднить.

И тогда осознание начало возвращаться — медленно, неумолимо, как прилив. Оно приносило с собой такую неутолимую, всепоглощающую боль, что перехватывало дыхание. Ирия будто снова вернулась в тело, но теперь оно казалось ей абсолютно, бесповоротно чужим. Это была не она. Она хотела бы вырваться из этой плоти, разодрать кожу ногтями, разорвать мышцы, сломать кости и наконец освободиться. Её внутреннее «я», её сознание и её личность оказались заперты в этом теле, как в тюрьме, а её настоящее тело где-то далеко, вне этой грязной оболочки, ждало её — но не здесь. Никогда не здесь.

По щекам должны были бы бежать слёзы. Она хотела бы разрыдаться — громко, взахлёб, по-звериному. Хотела бы кричать так, чтобы сорвать голос. Но не могла. Слёзы застряли где-то глубоко, отказываясь проливаться на мокрый кафель и смешиваться с сероводородной водой. Крик застыл комом в горле, не в силах вырваться наружу. У неё будто отняли эту способность, не спросив разрешения. Даже плакать ей теперь было нельзя.

Это событие оставило на ней невидимый след — незаживающий синяк где-то в самой сердцевине её существа. Синяк, который будет разрастаться от любого неосторожного прикосновения.

Дыхание стало частым, поверхностным; ей будто не хватало воздуха, хотя она дышала глубоко. Сердце сжималось болезненно, тяжело, с каждым новым ударом отдавая в висках. Перед глазами вспышками мелькали картинки произошедшего: ствол дерева, серая земля, его пальцы, его голос. Слайд-шоу её позора, поставленное на бесконечный повтор.

Просидев так, под струями воды, добрых полчаса, Ирия наконец заставила себя подняться. Дрожащими руками обернулась полотенцем, собрала с пола «доказательства» — разорванные колготки, испачканную юбку, — и быстрым шагом проскользнула в свою комнату. Там, не включая свет, переоделась в пижаму — мягкую, фланелевую, ту, что обычно дарила чувство уюта. Сегодня она не дарила ничего.

Промежность болела нестерпимо. Разрыв, оставленный внутри, пульсировал тупой, ноющей болью, стенки влагалища горели при малейшем движении, будто соприкасаясь друг с другом, они воспламенялись снова. Но хуже всего было фантомное ощущение, от которого невозможно было избавиться: ей казалось, что внутри неё всё ещё что-то есть. Что-то чужеродное, вторгшееся и оставившее свой отпечаток. Это ощущение сводило с ума. Казалось, произошедшее ещё не закончилось, что этот монстр продолжает мучить её — уже не физически, а через безжалостную память собственного тела.

Этой ночью уснуть ей так и не довелось. Навязчивые мысли хлынули в голову сплошным потоком, безжалостные, липкие. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю — куда угодно, лишь бы перестать существовать. Тревожность била под дых, точно опытный боксёр; ноги непроизвольно дёргались, рука вторила им, выбивая по одеялу какой-то сумасшедший, рваный ритм — будто надеялась отвлечь, утихомирить. Она пыталась дышать глубоко и ровно, как советуют во всех статьях о стрессе, но это не помогало. Ни капли. Дыхательные практики, чёрт бы их побрал, были бессильны против той бездны, что разверзлась внутри.

Всю долгую, невыносимую ночь Ирия перекатывалась с боку на живот, с живота на спину, сворачивалась клубком, вытягивалась струной. Она искала положение, в котором боль и мысли хоть ненадолго отпустят, дадут провалиться в дрему. Всё было тщетно. Мысли жужжали, как рой разъярённых ос.

Уже под утро, когда за окном начало сереть, находиться наедине с собственным внутренним голосом стало совершенно невыносимо. Ей хотелось вырезать эти мысли из головы. Может быть, если бы ей снова стало больно — так же больно, как там, — этот бесконечный внутренний монолог прекратился бы. Может быть, физическая боль способна перекричать душевную.

Не в силах больше терпеть, она поднялась с постели, в которой проворочалась без сна целую вечность, и, опустившись на колени перед школьным портфелем, принялась потрошить пенал. Пальцы дрожали, но действовали с какой-то отчаянной решимостью. Первым, что попалось под руку, оказалась точилка. Ирия вытащила её, повертела в руках и, подцепив ногтем винтик, принялась разбирать. Когда пластиковый корпус наконец поддался, она извлекла из него маленькое, чуть толстоватое лезвие с крохотным пятнышком ржавчины на тупом углу.

Она протёрла его о край пижамы — грубо, наспех — и вытянула перед собой левую руку. Тонкое запястье, голубоватые венки под бледной, почти прозрачной кожей. Правой рукой она с размаху, не задумываясь, полоснула краем лезвия по внутренней стороне предплечья. Лезвие оказалось тупым, и оттого боль вышла особенно яркой, рвущей, как ожог. Кожа разошлась в стороны, обнажая что-то красноватое, влажное — не то мясо, не то ещё один слой жира. Она не разбиралась в анатомии, да и не хотела разбираться. Единственное, что она знала в этот миг, — боль от пореза принесла мгновенное, ошеломляющее облегчение.

Это был словно первый глоток воздуха после долгого удушья. Будто кто-то наконец разжал тиски, сжимавшие её грудь. Вся тревога, все навязчивые мысли, весь ужас прошедшего вечера будто стекли в эту рану и вытекли вместе с выступившей кровью.

Она повторила движение — ещё раз, и ещё, и ещё. Пока на левом предплечье не зазияли пять параллельных порезов, один под другим. Странно, но они почти не кровоточили — лишь скупо выступали алые бусины, которые она аккуратно промокнула ватным диском, найденным в ящике стола. Боль пульсировала в руке, но эта боль была её собственной. Она была подвластна ей, была осмысленна и понятна, и в этом было её извращённое спасение.

Так у Ирии появился ещё один невидимый синяк. Или, может быть, уже целая коллекция — на душе, на сердце, на теле.

Этот новый ритуал унял шторм внутри, позволил выдохнуть. Боль в руке перекрыла всё остальное, и на какое-то время внутри воцарилась тишина. Но оставалась проблема: раны кто-то мог заметить. Ничего лучше она не придумала, как приложить к порезам чистые ватные диски и закрепить их полосками пластыря. Хорошо, что она никогда не любила блузки с коротким рукавом — в шкафу у неё висело множество рубашек с длинными, просторными манжетами. Никто не заметит.

За окном уже светало. Скоро нужно было вставать, и Ирия, действуя на опережение, выключила будильник за секунду до того, как он зазвенел бы на весь дом. Двигаться нужно было быстро: домочадцы вот-вот начнут просыпаться и собираться к общему завтраку. Она торопливо натянула школьную форму — тёмную юбку, блузу, кофту с длинными рукавами, — тщательно скрывая следы утренней «процедуры». Лезвие спрятала обратно в пенал, а ошмётки разломанной точилки ссыпала в мусорный мешок, что иногда появлялся в её комнате, когда она решала избавиться от накопившегося хлама.

Ей предстояло как-то пережить этот день. Правда, она понятия не имела как. Нужно было делать вид, что всё в порядке, что ничего не случилось, что её ничто не терзает. Да и что могло терзать её душу, когда «ничего не случилось»? Эта спасительная, лживая мантра так глубоко впилась в подкорку, что Ирия почти начинала в неё верить. Натягивая перед зеркалом тёмный рукав на забинтованное запястье, она шептала себе под нос, словно заклинание:

— Всё хорошо. Всё хорошо.

Слова звучали пусто, но других у неё не осталось.