Невидимые синяки.

С того момента, как на её душе и теле остался липкий, едкий отпечаток чужой порочности, минуло уже больше двух месяцев. Время, которое для других текло размеренно и ровно, для Ирии превратилось в вязкую, душную субстанцию — оно не исцеляло, не сглаживало, а лишь затапливало её, как затапливает трюм корабля тёмная вода. Чувство омерзения к себе не проходило ни на миг. Оно поселилось в ней, как паразит, и глодало изнутри с молчаливой, терпеливой жестокостью. Странное, противоестественное смещение: ненависть к человеку, причинившему ей эту удушающую боль, обернулась ненавистью к себе самой. Она почти не думала об Олеге. Не желала ему зла, не проклинала его ночами — она просто избегала его ещё отчаяннее прежнего. Пожалуй, даже побаивалась. Но именно себя она возненавидела с такой силой, какой раньше в себе и не подозревала.

Ирия стала более замкнутой, ушла в себя, как улитка в раковину. Теперь она могла открыться только наедине с собой — и то не всегда. Её эмоциональность обрела новые, тёмные оттенки, глубокие, как осенние сумерки. Прежней радости, пусть и робкой, больше не существовало. Да, она по-прежнему смеялась с Настей над глупыми шутками, но этот смех был лишь фальшью, искусно натянутой маской, образом, который она поддерживала по инерции. Ради чего? Она и сама не знала. Может быть, чтобы не растерять последние крохи нормальности.

Буквально на следующий день после случившегося почти весь класс, а может, и кто-то за его пределами, уже знал — пусть и не в точности, — что произошло за кладбищем. От одной из одноклассниц Ирия узнала: Белугин показывал парням из класса какое-то непристойное фото. Лица на снимке видно не было, и имя девушки он не упоминал — во всяком случае, так говорили. Ирия и подумать не могла, что в тот момент он успел её сфотографировать. Как? Когда? Она не помнила ни вспышки, ни щелчка, ни хотя бы намёка на то, что телефон был у него в руках. Но факт оставался фактом: снимок существовал. А позже выяснилось, что её личность всё же была раскрыта — пусть и узкому кругу посвящённых. Об этом как-то прознала Настя и крепко, почти насмерть, обиделась на подругу. Правда, Ирия так и не поняла — за что именно. За то, что та ей не рассказала? За то, что не позвала? За то, что теперь они обе, пусть и по-разному, оказались опозорены?

Всё оказалось гораздо прозаичнее и оттого ещё больнее: Настя приревновала. Ей не понравился сам факт того, что Ирия тайно встречалась с Олегом. С появлением этого грязного снимка в ее голове немедленно родилось подозрение о романтических отношениях между ними. Романтических! Ирия не стала ничего объяснять подруге. У неё не нашлось сил рассказывать, что именно там произошло, каким образом случилось это непоправимое и почему она не рассказала сразу. Унижение было слишком глубоким, чтобы облекать его в слова. Ей оставалось лишь пытаться вымолить прощение у своей дражайшей подруги, объяснять ситуацию, не вдаваясь в подробности, смягчать, заглаживать, прогибаться. В итоге, конечно, всё кое-как утряслось: Настя оттаяла, и они снова начали общаться. Но каких усилий это стоило и без того измотанной, раздавленной Ирии — знала только она одна.

С того самого утра, когда она впервые взяла в руки лезвие, девушка с ним не расставалась. Оно стало её тайным спутником, её тёмным исповедником. Почти каждую ночь она устраивала себе то ли «показательную порку», то ли «ночное наслаждение» — ощущения всегда были двоякими, и она сама до конца не понимала, ради чего всё это делает. Иногда ей казалось, что так она наказывает себя за то, что позволила случиться непоправимому. Иногда — что это ради удовольствия, тёмного и запретного. Иногда — что ради облегчения, которое, подобно наркотику, наступало сразу после первой вспышки боли. Кто же знал, что причинение себе увечий — такая же зависимость, как алкоголь или героин? В какой-то момент это стало настоящей, неотъемлемой частью её жизни, без которой ночь казалась пустой и незавершённой. Она разбирала самые разные точилки — пластиковые, металлические, старые, новенькие, — и каждый день выбирала из них то лезвие, к которому в этот миг лежала душа. Одно было толстым, основательным, и раны от него получались рваными, грубыми. Другое — тонким, почти невесомым, и тогда порез выходил аккуратным, словно хирургический. Какое-то острее — и боль была резкой, хлёсткой. Какое-то более затупленное — и тогда приходилось пилить, превозмогая себя, и именно эта дополнительная борьба дарила особое, извращённое наслаждение.

Были моменты, когда для причинения себе боли она выбирала стекло. Если ей попадались на глаза разбитые бутылки на улице — у обочины, на пустыре, у гаражей, — она не могла пройти мимо. Приседала над осколками, словно зачарованная, и перебирала их, выбирая тот, который подошёл бы ей. Главное правило при выборе стеклышка гласило: место скола не должно быть слишком тонким. Обычно именно такие экземпляры были острее всего, а чем острее предмет, тем безболезненнее проходила вся «операция». Это в корне не устраивало Ирию. Если уж причиняешь себе боль — она должна быть сильной, кружащей голову, выбивающей весь воздух из лёгких. Должна петь, а не шептать. Было и ещё одно, совсем уж странное правило: стекло должно быть именно зелёным. Бутылочное, из-под пива или вина, с холодным, глубинным оттенком. Другой цвет — коричневый, прозрачный, синий — абсолютно не подходил, словно между ней и этими осколками не возникало того тёмного родства. Она не знала почему, но именно зелёные стёклышки дарили удовлетворение — глубокое, почти мистическое. В такие моменты казалось, будто это уже не Ирия, а кто-то другой. Будто околдованная, будто заворожённая некой злой силой, она перебирала осколки на грязной земле или асфальте, с таким же зачарованным видом потом резала свои руки, и точно так же, затаив дыхание, рассматривала свежие порезы, любуясь тем, как края раны медленно набухают алым. Так она проживала свой личный, тёмный катарсис.

Как только девушку постигло то ужасное событие, так следом, словно на магнит, стали притягиваться и другие беды. Они наваливались одна за другой, без передышки, без жалости — будто сама судьба решила добить её, пока она лежит. Мало того, что Ирия и так была подавлена, буквально уничтожена, так её ещё и добивали внезапно появляющимися проблемами. Одной из таких резко нахлынувших бед стала ссора с двоюродной сестрой, пусть и косвенная.

У отца Ирии было два старших брата; он был третьим, младшим ребёнком в семье — как и сама Ирия. Это иногда странным образом сближало их. Двоюродную сестру звали Ира, и в детстве они с Ирией были лучшими подругами. Почти погодки: Ира младше всего на год. Они даже часто шутили, что раз уж они погодки, то и события в жизни у них будут чередоваться с разницей в год: сначала одна закончит школу, другая через год; одна выйдет замуж, другая через год; одна родит ребёнка, и другая следом. В детских головушках эта схема казалась стройной и нерушимой. После переезда они всеми силами поддерживали контакт, писали, созванивались, делились секретами. Теперь же всё пошло прахом — и из-за сущего пустяка.

После случившегося Ирия, пытаясь хоть чем-то занять руки и голову, снова начала рисовать. Это немного помогало снять напряжение — конечно, не так, как сигареты или порезы, но всё же. Ей даже почти нравилось. В какой-то период её разум настойчиво требовал изображать радугу. Не просто так, а целыми композициями — яркие дуги над холмами, радуга, пробивающаяся сквозь серые тучи, двойная радуга над тихим озером. Радуга будто дарила иллюзию безоблачности, умиротворения, светлого будущего — всего того, во что она уже не могла поверить, но что было так прекрасно на бумаге. Со временем на её книжной полке появился целый уголок с этими рисунками — «райский уголок», как она про себя его называла. И однажды, по глупости, по неосторожности, она показала его Ире — по видеосвязи. Они тогда ещё немного поболтали, посмеялись над какими-то детскими воспоминаниями и попрощались, как обычно.

А через день в комнату влетела мать. Она была вне себя — Ирия ещё никогда не видела её в такой ярости. Казалось, ещё немного — и у неё изо рта пойдёт пена, как у бешеного зверя. Глаза метали молнии, ноздри раздувались.

— Это что, твою мать, такое?! — рявкнула она, едва переступив порог, и указала дрожащим пальцем на ту самую полку с рисунками.

— Радуга… я её нарисовала, а что случилось? — Ирия опешила. Она не могла взять в толк, почему мать, которая всегда была равнодушна к её творчеству, вдруг взбеленилась именно из-за этих, самых невинных картинок.

— Мне звонит твоя сестра и говорит, что ей звонила Ира. Ирочка ей всё рассказала. Она, бедняжка, спать не могла после того, как увидела этот срам!

— Мам, подожди… я не совсем понимаю, о чём ты…

— Я о том, что ты лесбиянка! Ирочка как увидела это, так сразу всё поняла! Она так распереживалась, не знала, как нам рассказать. Спать не могла!

Ступор и шок поразили девушку, словно удар молнии. Такого абсурда она не могла и представить. Всё это было настолько вывернуто, настолько гротескно, что на мгновение ей показалось, будто она спит и видит кошмар. Почему Ира не могла написать ей и спросить лично, если у неё возникли такие дикие подозрения? Почему сразу побежала рассказывать её родителям — зная, какие они строгие, зная, чем это может обернуться? Просто… почему?

— Мам, это не то, что ты думаешь. Ира себе надумала всякого. Я не лесбиянка. Это просто рисунки. Радуга. Понимаешь?

Конечно, это не убедило её. По лицу матери было видно: она не поверила, ни на йоту. Но кричать перестала. Ушла, якобы успокоившись от услышанного отрицания. Только осадок остался — липкий, тошнотворный.

После этого случая Ирия перестала общаться с двоюродной сестрой. Это было сродни предательству — такому чистому, незамутнённому, какое может совершить только близкий человек. Если бы она и правда была лесбиянкой, получается, Ира сдала бы её с потрохами строгим родителям, не моргнув глазом. А так как всё это было лишь плодом её фантазий, Ирии ещё якобы «повезло». «Бедная и несчастная Ирочка» мучается и не спит от того, что, по её мнению, сестра у неё стала лесбиянкой. Какая мерзкая, какая слащавая ложь. Во всём этом чувствовалась такая фальшь, что Ирию тошнило. Она будто попала в дрянной спектакль, где ей отвели роль злодейки, которая терзает такую хорошенькую, такую чувствительную девочку. Ира не могла не знать о строгости её родителей — она сама не раз была свидетельницей, с каким трудом Ирию отпускали даже к ней, к родственнице, с ночёвкой. Знала — и всё равно сделала это.

Далее последовало ещё одно знаменательное событие, которое продолжало расшатывать и без того надломленную психику девушки. Ирия росла в среде, где над душевной болью смеялись, принимали её за слабость. Человека, которого мучило что-то подобное, почти наверняка считали либо психически больным, либо просто лентяем и бездельником, которому «нечем заняться». Часто она слышала: «Депрессия и уныние у тех, кому нечем заняться», «Вот в наше время никаких депрессий не было», «Надо просто спортом заниматься или физическим трудом, тогда и грусть пройдёт». Психотерапию не понимали и не признавали, называли психологов шарлатанами — не важно, что они такие же врачи, как терапевт или стоматолог. Родители то и дело твердили: «Ты же не сумасшедшая», — а после того, как узнали о порезах, буквально пинками отправляли к психиатрам, противореча себе и грозясь сдать в местный диспансер. Правда, как только узнали — так сразу и забыли. «Побаловалась и перестала». Ирия не хотела в диспансер и потому играла роль довольной и счастливой, ведь «какие у тебя, подростка, могут быть проблемы».

Поэтому она сдерживалась изо всех сил. Не показывала ни в школе, ни дома, ни перед ближайшей подругой, насколько ей на самом деле плохо. Мало ли кто мог рассказать родным о её состоянии. Та же Ира, например, запросто могла растрепать всё. Но однажды эта хрупкая иллюзия начала рассыпаться прямо на глазах.

Одна из одноклассниц вдруг принялась наносить себе увечья — если только это можно было назвать увечьями. Для Ирии всё выглядело фальшивой, показной сценкой, разыгранной ради привлечения внимания. Она-то знала: если гасишь душевную боль телесной, то телесная боль должна быть в разы сильнее, а порезы — глубже. Настолько глубже, чтобы кожа сама расходилась в стороны, чтобы тело пронизывало током сладострастного облегчения. А тут… были лишь жалкие царапины. Словно кошка прошлась или она сама случайно зацепилась за что-то. Противно и обидно.

Она долго и молча наблюдала, как эта девочка прямо на уроке занималась своими «царапками», и внутри закипала глухая злость. Было интересно, заметит ли это кто-то ещё — учитель, например. Та, заметив на себе пристальные взгляды Ирии, после урока подошла к ней сама, протянула коробочек с лезвиями, похвасталась ранами — должно быть, думая, что найдёт родственную душу. Почему именно в ней? Никто не знал, что девушка занималась селфхармом, руки были скрыты и никому она сама не говорила. Однако однокласснице не получила ничего, кроме холода. На весь этот цирк Ирия реагировала сухо и отстранённо. Ей не было интересно ни делить с кем-то это увлечение, ни обсуждать его, ни вообще как-либо взаимодействовать с этой девочкой. А та, видимо, обиделась.

Вскоре родителям Ирии позвонили родители этой одноклассницы. Они заявили — прямым текстом, без тени сомнения, — будто Ирия вынуждала её ранить себя, учила наносить увечья. Такого откровенного, чудовищного бреда Ирия не слышала никогда в жизни. Разумеется, ей никто не поверил. Оправдываться было бессмысленно: права она или нет — наказание всё равно последовало бы. Никто не стал бы слушать её, никто не встал бы на её сторону. Ведь Ирия же резалась когда-то — значит, могла «плохо влиять» на остальных. Или ещё продолжает? Начался осмотр тела, хорошо, что раны довольно быстро заживали, оставляя за собой лишь иссиня-фиолетовые выпуклые полосы и можно было сказать, что это уже старые. Круг замкнулся.

А потом в её жизни появился Николай. Он был из компании тех самых забияк, из тройки высоких и худых «каланчей», в которую входили Олег, Дмитрий и он сам. Ирия всегда делила обидчиков на группки — так было удобнее, так мир становился чуть более понятным. И вот теперь один из них, Николай, вдруг проявил к ней интерес. Сначала она отнеслась к этому с подозрением — ждала подвоха, очередной насмешки. Но парень оказался… другим. У них завязалось какое-никакое общение. Он тоже носил маску, у него тоже были свои проблемы, свои переживания и боль, которой она иногда даже немного завидовала — ей казалось, что его боль легче. Они иногда гуляли в выходные, переписывались ночами, пару раз заходили друг к другу в гости, когда ни у одного, ни у другого не было дома никого из родных. Вне школьных стен они становились почти друзьями.

Но была одна закономерность, которая настораживала Ирию до дрожи: в школе Николай её не замечал. Совсем. Будто их не существовало друг для друга. Она могла списать это на то, что он тесно общался с теми парнями, но не хотела. Он казался ей светлее, добрее. Как он вообще мог дружить с ними? Однажды, на скучном уроке биологии, она не выдержала и написала ему прямо:

«Почему ты не общаешься со мной в школе? Тебе стыдно?»

Ком нарастал в горле, пока она набирала это сообщение. Ответ не заставил себя долго ждать — но он пришёл не в чате. Николай резко поднялся, попросился в уборную и, проходя между рядами, незаметно подкинул ей записку, вырванную из тетрадного листа. «После уроков в библиотеке». У Ирии заколотилось сердце. Хорошо, что он не уходит от ответа. Хорошо, что он готов объяснить.

Тем же днём она направилась в библиотеку — на самый верхний этаж, где было тихо, пыльно и почти безлюдно. Только зашла — телефон пиликнул: «Возьми книгу и сделай вид, что читаешь». Она так и поступила: выложила учебники на парту, раскрыла их и сделала вид, что сосредоточенно решает задачу. Всё это выглядело как спецоперация двух шпионов под прикрытием. Через какое-то время в библиотеку скользнул и сам Коля. Опустился рядом, стараясь не шуметь, и тихо проговорил:

— Не отвлекайся…

— Хорошо. Так…ты ответишь мне, почему в школе мы будто друг друга не знаем, а вне её стен — лучшие друзья? — прошептала Ирия, не отрывая взгляда от учебника.

— Понимаешь… как бы это сказать… — он замялся, и в воздухе повисло такое напряжение, что его, казалось, можно было резать ножом. — Я не стесняюсь тебя. Просто… если мы будем общаться в открытую, меня тоже будут… ну…

— Травить? — вырвалось у Ирии раньше, чем она успела подумать.

Молчание в ответ было красноречивее любых слов. Так вот в чём дело. Это до глубины души ранило её — и её саму, и те светлые чувства, которые она только начала испытывать к этому парню.

— Тогда нам не стоит и вовсе общаться, раз ты этого так боишься.

Это ощущалось как очередное предательство. Его, конечно, можно было понять — но он всё равно занимал «сильную» сторону и не хотел даже попробовать понять, каково быть изгоем. Не хотел бы даже на минуту оказаться на её месте. Но он был бы не один — он был бы с ней. Не как она, которая брела через всё это в абсолютном одиночестве. Закусив губу до боли, Ирия принялась собирать вещи и вышла из библиотеки стремительным шагом. Краем глаза заметила, как он дёрнулся было её остановить — но не пошёл следом.

После этого она не отвечала ни на сообщения, ни на звонки. Ей хотелось бы ему довериться, но только если бы он встал на её сторону. Только если бы они вместе, плечом к плечу, шли против этого вселенского зла. Теперь это казалось невозможным. Через пару дней, впрочем, она сдалась и ответила на очередной звонок. Состоялся разговор — долгий, тяжёлый, выматывающий. Она пыталась понять, зачем он вообще начал с ней общаться, если так боялся. Зачем заставил поверить ему. В итоге они договорились: он начнёт общаться с ней и в школе.

Воплощение этого договора было душераздирающим зрелищем. Поначалу парню, казалось, было физически трудно выдавить из себя «привет» в ответ на её робкое приветствие. Ирия словно пыталась поднять тяжеленную штангу — каждый раз напрягая все силы. Но постепенно становилось легче. Конечно, это не превратилось в свободное, открытое общение, но это было уже хоть что-то. Так у неё появился ещё один друг, которому она, впрочем, так и не могла доверять до конца. После всего пережитого — не могла.

Сказать, что такие вкиды судьбы били под дых — значит не сказать ничего. Она всё равно оставалась одна в своём несчастье. Депрессивные и тревожные эпизоды лишь усиливались, сливаясь в один сплошной, беспросветный коридор. Причинение себе вреда учащалось из раза в раз, становясь таким же будничным ритуалом, как умывание или расчёсывание волос. Это были не единственные события, оставлявшие на ней следы — их было много, и каждое напоминало прикосновение потного, жирного извращенца, от которого невозможно отмыться. Уже тогда её ненависть к себе подбиралась к своему закономерному пику. Сумасшествие уже ждало её — терпеливо, облизываясь, потирая руки. Оно лишь ждало момента, когда Ирия перестанет брыкаться и упадёт в его объятия, чтобы раствориться в пустотной тёмной субстанции, что пожирала её изнутри.