Невидимые синяки.

За окном медленно вставало солнце — пока ещё робкое, прячущееся за рыхлыми, подсвеченными розовым облаками. Лёгкий ветерок проникал в комнату через приоткрытую форточку, принося с собой отголоски щебечущих птиц и влажную свежесть начинающегося дня. Занавески едва заметно колыхались, и по стене, оклеенной старыми, чуть пожелтевшими обоями, скользили бледные утренние блики.

Такое тихое и славное утро могло прервать только одно — громкий, назойливый, ввинчивающийся в самый мозг звук будильника. Он грохотал где-то у самого лица рыжеволосой девушки, разрывая остатки сна безжалостной вибрацией. Старенький мобильник подпрыгивал на тумбочке, и его трезвон, казалось, был способен поднять даже мёртвого. Ирия далеко не всегда слышала его сразу, особенно после очередной бессонной ночи, когда сознание, наконец провалившееся в забытьё, цеплялось за сон, как утопающий за соломинку. Зато слышали другие домочадцы.

Этот трезвонящий ужас, разбудивший всю семью, прервал брат. Дверь, которая никогда по-настоящему не запиралась, с лёгким скрипом распахнулась, и в комнату стремительно влетел Красимир. Не церемонясь, он схватил сестру за плечо и хорошенько тряхнул.

— Ирия, сколько можно! — зашипел он, продолжая трясти её за бок. — Зачем ты ставишь такой громкий будильник, если не можешь от него проснуться и сразу выключить? Ты всех разбудила!

В своём сонном забвении девушка даже не сразу открыла глаза. Она слышала голос брата, но он доносился будто сквозь толщу воды — далёкий, искажённый. Где-то в глубине сознания она понимала, что нужно просыпаться, нужно срочно открыть глаза, пока Красимир не разозлился ещё сильнее. Получилось это, конечно, не так резко и быстро. Ему пришлось ещё какое-то время настойчиво толкать её в бок и трясти за плечо, прежде чем ресницы наконец дрогнули.

Наконец разлепив веки, Ирия потупила мутный со сна взгляд на старшего, потирая один глаз кулаком и стараясь прогнать остатки липкой сонливости.

— Не входи в мою комнату, пока я ещё сплю, — пробурчала она, надувая щёки, словно в обиде. Голос звучал хрипло. — Вдруг я голая тут.

— Раз ты тут можешь быть голая, значит, буду просить Гиту тебя будить, — фыркнул он, складывая руки на груди и прислоняясь плечом к двери ее шкафа, что стоял подле кровати. Он прекрасно знал, что Ирия никогда на это не согласится, и в его голосе слышалась лёгкая, поддразнивающая усмешка. Красимир был куда добрее к ней, чем сестра, и оба это понимали.

— Только не Гиту! Прошу тебя, лучше приходи ты, — чуть ли не прохныкала девушка. Она подалась вперёд, схватила брата за руку и потянула к себе, чтобы он сел рядом на край кровати. — Ты же знаешь, у меня с ней не очень хорошие отношения. Такое ощущение, что она дружит только с родителями, — пододвигаясь ближе, всё ещё бубнила она себе под нос, ища у брата защиты.

— Ладно-ладно, не стану, — он наконец поддался и присел, матрас чуть прогнулся под его весом. Красимир посмотрел точно в глаза младшей сестры — малахитовые, такие же, как у него самого, но сейчас затуманенные и беззащитные. — Как у тебя с учёбой? Ты готовишься к экзаменам?

— Фу-у-у, не начинай только, — простонала Ирия, откидываясь обратно на подушку. — Я готовлюсь, конечно.

Тема учёбы была любимой темой в семье, почти священной. Об остальном, казалось, никто из них и не интересовался. Ирия чувствовала себя так, будто все разговоры с ней обязательно сводились к оценкам, баллам и будущему поступлению, и от этого на душе делалось тоскливо.

— Тебе надо хорошо сдать экзамены и поступить на бюджет, — продолжил брат наставительным тоном, который так её раздражал. — У родителей нет средств, чтобы ты поступала на платное. Я же поступил на бюджет, Гита поступила, родители в своё время тоже. А ты что?

— Да поступлю я на бюджет, я всё понимаю, по-другому никак, — удручённо вздохнула Ирия, вновь приподнимаясь на кровати, подтягивая ноги к груди и обнимая их. Она стала похожа на маленький рыжий клубок, сжавшийся в ожидании удара.

— Надеюсь, — кратко ответил старший, поднимаясь с кровати и направляясь к выходу. Уже в дверях он обернулся и добавил: — И научись, пожалуйста, слышать свой будильник.

Девушка ничего не ответила. Этот короткий диалог и так уже съел всю её энергию, ту самую, что была накоплена за ночь, и без того скудную и непрочную. Внутри остался лишь вязкий осадок усталости и лёгкой обиды.

Вопросы об учёбе после школы всё ещё висели над ней, точно дамоклов меч («Дамоклов меч» — образное выражение, означающее нависшую над кем-либо постоянную угрозу при видимом благополучии), — незакрытые, колючие, пугающие. «Куда поступать?», «На кого поступать?», «Поступлю ли на бюджет?» — эти мысли крутились в голове бесконечной каруселью. Родители хотели бы, чтобы она училась в медицинском, в особенности мать. Та, казалось, мечтала воплотить свои нереализованные цели и амбиции хоть в одном из своих детей, и Ирия, сама того не желая, стала последней надеждой. А отцу… ему не было особого дела, но он всегда послушно поддерживал в этом наставлении свою супругу, как верный солдат. Сама же Ирия не хотела в медицинский. Но и не знала, куда ей податься. Единственная профессия, которая хоть как-то теплилась в её сердце, — «дизайнер», — была сразу же отметена в сторону с сухой формулировкой: «Это не принесёт тебе денег».

Пришла пора вставать в школу. Медленно и лениво, словно преодолевая сопротивление самого воздуха, девушка начала свои сборы. Натянула привычную для школы одежду — белую блузку и черные штаны, прошлёпала босыми ногами в ванную, плеснула в лицо холодной водой, прогоняя остатки сна. Почистила зубы, машинально глядя в зеркало на бледное лицо с россыпью веснушек, чуть пригладила непослушные рыжие волосы. Нужно было ещё не пропустить «семейный завтрак» — такой же обязательный ритуал, как восход солнца.

Обычно каждый приём пищи в их семье проходил практически одинаково и непременно за круглым столом, покрытым старенькой скатертью, где собирались все её члены. Не дай бог ты решил бы уйти перекусывать в комнату или отказался от еды в силу не пустого живота — разразился бы гром. Отец и мать всегда говорили: «Есть нужно за столом и всем вместе». Это было непреложное правило дома, одно из тех, что можно было считать практически нерушимым законом или догмой. Ирия никогда не видела, чтобы старшие когда-либо перечили родителям, потому тоже не осмеливалась выступать против них. Наоборот, она даже боялась сделать что-либо не так, сказать что-то лишнее или непристойное, и оттого за завтраком сидела тише воды, ниже травы, лишь изредка бросая короткие взгляды на родных.

Позавтракав, каждый из присутствующих начал собираться к выходу — каждый по своим делам. Ирия накинула жилетку, закинула на плечо портфель и, попрощавшись с семьёй, направилась привычным маршрутом в школу.

Путь был неблизкий, и каждый раз её фактически ломало от того, что нужно было так долго идти, чтобы затем так же долго сидеть в ненавистной тебе обстановке. Казалось, она проделывает этот путь только для того, чтобы слушать оскорбления в свой адрес. Однако по дороге можно было задуматься о своём или поговорить с самой собой — это было её любимое занятие. По этому маршруту мало кто ходил, особенно в ранний час, поэтому Ирия могла позволить себе разговаривать в голос, не боясь, что её примут за сумасшедшую.

В этот день мысли её были увлечены по обыкновению прошлым и настоящим. О будущем она почти никогда не думала — стоило лишь представить что-то прекрасное и волшебное, как осознание того, что реальное будущее вряд ли сулит ей сказочный замок и жизнь без забот, обрушивалось тяжёлой плитой и мечты сразу сходили на нет. Вот и сейчас она гнала от себя мысли о послезавтрашнем дне, о кладбище, о встрече, которая леденила кровь.

Удивительно, но за свою не такую уж и долгую жизнь они с родными много переезжали: то просто по разным домам в своём крае, то вдруг решили переехать в противоположную часть страны, петляя от дома к дому. Конечно, соответственно вместе с переездами менялись и школы. В голове Ирии не было ни одного воспоминания из предыдущих школ, где был бы дружный класс. Даже в начальной школе всё было не так радужно: она тогда так же, как и сейчас, дружила или общалась лишь с парой человек из класса, а остальные над ней подтрунивали.

— Ха… «подтрунивали», — произнесла она вслух с горькой усмешкой, и собственный голос показался ей чужим в этом пустынном переулке. — Какое смешное слово для буллинга.

Однако и правда, масштаб издевок в прежних школах не был таким колоссальным, как сейчас. Говорят же: «Подростки — самые жестокие существа». Она точно где-то слышала это выражение, и теперь оно казалось ей абсолютной истиной.

Время за мыслями пролетело очень быстро, и вот она уже стояла перед воротами школы. Тяжёлые металлические створки, выкрашенные в унылый серый цвет, словно символизировали вход в тюремный двор. Достав телефон из кармана своей жилетки, она привычным жестом зашла в приложение и написала лучшей подруге:

— Привет, ты когда будешь в школе?

Сообщение улетело, но Ирия знала, что ответ может последовать позже — Настя жила гораздо ближе и часто приходила в последний момент. Убрав телефон, она двинулась к зданию. Она ненавидела опаздывать. Это было худшее наказание для неё: войти в класс, когда урок уже начался, и почувствовать на себе взгляды абсолютно всех — любопытные, насмешливые, осуждающие. А учитель непременно отчитал бы её перед классом, заставив краснеть и мямлить жалкие оправдания.

Этот страх опозданий тянулся ещё из средней школы, когда она часто не успевала из-за долгих сборов сестры и отдалённости их дома от школы. С тех пор девушка всегда приходила намного раньше — на места встречи, на уроки, на любые мероприятия. И теперь каждое утро она входила в безжизненное, ещё не проснувшееся здание школы, поднималась на второй этаж, где в холле стояли потёртые диванчики, садилась на один из них и занималась своими делами. Повторяла параграф, дописывала домашку, слушала музыку или просто листала ленту в телефоне, убивая время до начала уроков.

Сегодня всё шло по привычному сценарию, без отклонений. Ирия сидела на «своём» диванчике, по обыкновению дрыгая ногой от хронической нервозности, и смотрела на телефоне какое-то развлекательное видео, когда он завибрировал. В верхней части экрана высветилось уведомление. Сообщение от Насти, которое гласило:

— Привет, я сегодня не приду, буду у врача.

Не сказать, чтобы такой расклад событий порадовал девушку. В груди шевельнулось разочарование. Но она тут же мысленно решила, что сегодня сядет с другой одноклассницей, с которой они неплохо общались, — и выдохнула. Безусловно, было грустно от того, что подруги не будет рядом; с ней ей хотя бы было чуточку спокойнее, как с личным щитом против враждебного мира.

Внезапно прозвенел оглушительный звонок на перемену. Эти пол часа или час, что она сидела до начала уроков - всегда проходили незаметно быстро. Хоть Ирия и слышала этот звон каждое утро в школе, она до сих пор не могла привыкнуть к его пронзительной громкости. Да и кому вообще пришло в голову включать звонок в начале дня, когда ещё никто не учится, когда детей в школе — по пальцам пересчитать, таких же бедолаг, как она сама? Возможно, это было своеобразное оповещение для учителей: пора отложить утренний кофе и приступать к работе. Думать об этом совсем уж не хотелось.

Девушка собрала портфель, закинула его на плечо и направилась к первому этажу, где на стене висело расписание. Добравшись, она увидела, что возле него уже столпилась группа учеников, оживлённо что-то обсуждающих. По привычке Ирия переждала в сторонке, пока те разойдутся, и только потом подошла, внимательно вглядываясь в распечатанные строчки. Ещё одна странность: расписание висело только для девятых и пятых классов. Почему — никто не знал.

Разглядев, что её урок по русскому языку будет в кабинете 213, она сразу направилась туда. У двери уже стояло несколько её одноклассников. Самые странные, на её взгляд, персонажи. Они напоминали ей червей — невзрачные, тихие, скользкие, те, кто в пирамиде класса был буквально никем, скорее даже невидимками. Они общались и с «элитой», и только со своими. Сами по себе они ничего из себя не представляли, были совершенно простыми, однако легко поддавались влиянию задир и в нужный момент занимали их сторону. Одним словом — выживание.

День в школе проходил совершенно обыкновенно — по мнению Ирии, разумеется. Всё та же рутина, всё те же подколы, всё те же действия и всё те же лица. Каждый урок сливался в бесконечную серую ленту. Всю эту ежедневную карусель меняло только одно: общение с Олегом. После их договорённости о встрече пыл парня слегка приутих, и писать он стал реже, в основном интересуясь тем, какие у девушки дела. Это немного снимало её напряжение — больше не нужно было каждую минуту думать о том, как усмирить его натуру, как увести разговор подальше от опасных тем.

Наконец школьные занятия закончились. Придя домой, Ирия первым делом включила кондиционер — на улице уже нешуточно пекло, а жару она переносила плохо. Гораздо милее её сердцу была серая, дождливая погода, когда небо затянуто низкими облаками, и воздух пахнет влагой. Каждый раз, думая об этом, она невольно ловила себя на смешке: «Прямо как Белла из "Сумерек"». Правда, Белла не любила холод и сырость, однако одно то, что она жила в таком городе, позволяло Ирии воображать себя героиней одного из любимых фильмов. Не сказать, что она обожала в этих фильмах всю их пафосную драму и странное поведение персонажей. Ей просто нравились актёры, тематика, мистическая атмосфера густых лесов и загадочности.

Быстро переодевшись в домашнее — мягкие шорты и старую, растянутую футболку, — она тут же побежала на кухню ставить вариться бульон. Это было самое любимое блюдо, казалось, каждого члена её семьи: бульон с рисом и соевым соусом. Простой, тёплый, уютный вкус, знакомый с детства. В детстве она думала, что все едят именно такое, но позже с удивлением узнала, что в других семьях обычно варят классические супы — с картошкой, луком, морковкой и лаврушкой. Такие супы Ирия на дух не переносила, да и у них дома такого никто никогда не готовил, сколько она себя помнила.

Бульону предстояло вариться минимум три часа, а значит, можно было о нём особенно не переживать — только в начале снять пенку, а после лишь изредка проверять, не выкипает ли. Это означало, что у Ирии появилось свободное время. Время, которое она могла бы потратить на свои увлечения — их у неё было достаточно много, словно она пыталась собрать целую коллекцию навыков, чтобы хоть один из них наконец принёс ей родительское одобрение.

Чтобы впечатлить родных или хотя бы почувствовать, что они ею гордятся, восхищаются, считают за нормального члена семьи, ей приходилось заниматься самым разным. Она и рисовала, и лепила из глины, и играла на разных инструментах — фортепиано, гитаре, флейте, — и монтировала видео. С самого детства, благодаря бесконечным переездам, она успела позаниматься разными видами спорта и даже посещала кружок актёрского мастерства в доме культуры. Однако каждый раз, когда она показывала, чему научилась или что у неё получилось, отклика особо и не было. Вернее, ей вроде как и говорили: «Молодец», «Прикольно» — сухо, без эмоций. Но уже день или два спустя мать начинала: «У всех моих знакомых дети такие умнички, и то делают, и это. А мне даже нечем похвастаться о тебе». Эта фраза звучала часто и била, словно молния, заставляя все достижения Ирии буквально обнуляться. Из-за неё она потом бросила спорт. Бросила актёрское. Бросила почти всё.

Хоть она и убеждала себя, что сейчас, в свои пятнадцать, занимается всеми увлечениями исключительно ради себя и потому, что ей самой они нравятся, в глубине души она знала правду: ею движет жажда родительского одобрения. Жгучая, неутолимая, почти болезненная.

Уже вечерело. День стремительно близился к концу, оставляя за собой ещё один островок относительного спокойствия и безопасности. Солнце клонилось к горизонту, и тени в комнате становились длиннее. Этот день был передышкой, но внутри уже зрело предчувствие бури. Послезавтра приближалось самое тревожное событие за последнее время — встреча, которая разделит её жизнь на «до» и «после». Ирия закрыла глаза и попыталась думать о чём-то хорошем, но мысли снова и снова возвращались к этому злополучному дню, к Олегу, и сердце начинало колотиться быстрее.