Невидимые синяки.

Это был совершенно обычный, будничный день — один из тех, что сливаются в серую, монотонную ленту, если не отмечать их особыми зарубками на памяти. Уроки уже закончились, и Ирия сидела дома, в своей полупустой комнате с вечно приоткрытой дверью и пыльными занавесками, что колыхались от сквозняка, точно беспокойные призраки. За окном угасал свет, наполняя комнату размытыми, рыжеватыми сумерками, и она не спешила включать лампу, предпочитая этот вязкий полумрак.

Одна идея не покидала её голову — дерзкая, пугающая и одновременно манящая, словно огонёк в тёмном лесу. Но желание всё ещё уступало страху, тому самому, что ледяной волной накатывал всякий раз, когда она почти решалась воплотить замысел в жизнь. Страх этот был почти физическим: он сковывал мышцы, заставлял сердце колотиться где-то в горле, а ладони — становиться влажными и холодными. Однако вечно это длиться не могло. Ирия знала: если не сейчас, то никогда.

Собравшись с духом, но с толикой сомнения и опаски, скребущейся где-то под рёбрами, она взяла в руки телефон. Дешёвый пластик корпуса, чуть потёртый на углах, привычно лёг в ладонь. Экран загорелся, высветив россыпь значков. Ирия нашла иконку мессенджера — нашумевшего в ту пору Kate Mobile, с его простым, но милым сердцу дизайном — и коснулась её пальцем, чуть задержав дыхание. Приложение нравилось ей куда больше оригинального «ВКонтакте»: здесь можно было пользоваться стикерами, не покупая их, переключаться между учётными записями одним движением и, конечно же, включать спасительный «режим невидимки». Боги, до чего же популярна была когда-то эта функция! Сколько секретов, сколько недосказанных слов и затаённых обид она укрывала своим серым, неприметным значком.

Быстрым, почти автоматическим движением пальцев Ирия сменила основной аккаунт на второй — тот, где значилось вымышленное имя одной из её любимых героинь сериала. Имя звучало красиво, по-взрослому, и дарило иллюзию иной жизни, в которой она была уверенной, смелой, чужой собственным страхам. Задержав дыхание, она ввела в поисковую строку: Олег Белугин. Буквы казались колючими, точно каждая из них жалила кончики пальцев. И вот — профиль. Его профиль.

Олег был главным задирой в классе. И пусть он был не единственным, кто отпускал колкости в её сторону, все самые подлые, самые грязные идеи исходили именно от него. Ирия это знала наверняка. Знала, потому что стоило ей лишь появиться в этой школе, как он первым начал прилюдно её унижать — с каким-то почти артистичным наслаждением, смакуя каждое слово. Знала, потому что не раз, обернувшись в коридоре, видела: это он первым заводил хитрые разговоры в кругу своих «соратников», скалясь и поглядывая в её сторону, а порой и откровенно тыча пальцем, будто показывая на забавного зверька в зоопарке. Взгляни на этого парня кто-то со стороны взрослым, умудрённым взглядом — наверняка подивился бы, отчего он вообще завоевал такой авторитет. Особым умом он не отличался — разве что болтливостью, липкой и навязчивой; неописуемой красотой не обладал — черты лица были грубоваты, словно вылеплены наспех; а читал — странно для его возраста — по слогам, запинаясь на длинных словах. Но школьная иерархия редко опирается на логику.

План Ирии был донельзя прост, и в этой простоте крылась её наивная, отчаянная вера в людей: завязать с ним общение так, чтобы он не знал и даже не догадывался, кто ему пишет; подружиться, пусть и через фальшивый профиль, а после — раскрыть правду о своей личности. Возможно, хоть тогда он понял бы, что она очень хороший человек и зря дразнит её, а тем более подговаривает на это остальных. Что уж говорить — она была наивна и верила в людей, верила, что в каждом, пусть и глубоко внутри, под слоями жестокости и показной бравады, есть что-то хорошее, что-то светлое. Иначе мир казался бы ей совсем уж невыносимым.

— Привет!

Такое короткое, простое сообщение отправила она парню и тут же, будто обжёгшись, погасила экран, прижимая телефон к груди и чувствуя, как бешено колотится сердце. Уже начинала жалеть о задуманном: «Зачем? Что я творю?» — пронеслось в голове, и тысячи мурашек пробежали по спине. Но мысли прервал резкий, вибрирующий звук входящего уведомления, который в тишине комнаты показался почти оглушительным.

— Привет. Ты кто? — высветилось во всплывающем окне на главном экране. Ответ пришёл почти моментально, и эта стремительность даже в какой-то мере пугала, заставляя сердце пропустить удар. Ирия понимала: отвечать на этот вопрос нужно осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину. Она знала и то, что у Олега был широкий круг общения, который постоянно менялся, точно вода в реке, а значит, притвориться кем-то из тех, кто лишь иногда мелькал в этой компании, было бы проще всего. Это казалось логичным и почти безопасным.

— Мы знакомы с тобой, но обычно ты не обращаешь на меня никакого внимания… — тут пришлось слегка слукавить, ведь парень при любом удобном случае обращал на неё не только своё собственное внимание, но и внимание всех остальных, меча в девушку колкости, словно отравленные стрелы. Пальцы чуть дрожали, когда она набирала этот текст, и каждое слово давалось с трудом, будто она шла по тонкому льду.

Почти весь остаток дня, растянувшийся в бесконечную вереницу минут, она время от времени писала ему, но не слишком торопилась отвечать на сообщения, оставляя за собой лёгкую, манящую завесу загадки. Попутно Ирия занималась самыми обычными домашними делами — готовкой, уборкой: не сделай она этого, разразился бы скандал, громкий и выматывающий. Она вообще не выносила никаких конфликтов; они угнетали её сильнее, чем что-либо на этом свете, высасывали из неё все соки, оставляя после себя лишь опустошённость и гулкую пустоту в груди. Ей всегда хотелось жить в добром и светлом мире, но это было невозможно, как ни старайся. Ведь мир на деле жесток, и сами люди жестоки — вот и приходилось сводить столкновения к минимуму любыми доступными способами, точно лавируя между острых скал.

В семье, помимо самой Ирии, было ещё двое — её старшие брат и сестра. Сестру звали Гита, что с древнерусского означало «поющая» или «голосистая». Имя удивительно, почти мистическим образом ей подходило: стоило Ирии приблизиться, как сестра тут же отгоняла её криками, пронзительными и резкими, да и вообще, казалось, вечно кричала на всех и вся, будто в ней поселился невидимый, вечно недовольный дух. Внешне Гита больше остальных походила на отца: подтянутое тело с округлыми, женственными формами, короткие тёмные волосы, которые она однажды в порыве отрезала, оставив лишь дерзкий, почти мальчишеский ёжик, такие же, как у Ирии, веснушки — только у Гиты они казались ярче, золотистее, небесно-голубые глаза, холодные, точно льдинки, и аккуратный, чуть вздёрнутый носик.

Брата же звали Красимир — «прекрасный», и ему это имя тоже шло невероятно, ибо брат и впрямь был и красив, и умён, и, казалось, умел почти всё. Те же веснушки, что и у сестёр, но словно специально нарисованные тонкой кистью, рыжие, с лёгким завитком волосы, малахитовые глаза — глубокие, с искорками золота, подтянутое, спортивное тело и нос с едва заметной горбинкой — но ему это скорее даже придавало шарма, делая лицо мужественным и запоминающимся. Чудилось, все девушки в округе сходят по нему с ума, и немудрено: быть таким красавцем — воистину дар богов, не иначе. По натуре он был довольно добр и мил, однако стоило ему открыть рот в сторону Ирии, как оттуда изливался неиссякаемый, утомительный поток советов о том, что и как ей надлежит делать. Скорее всего, таким образом он пытался помочь младшей сестре, но слушать его порой становилось невыносимо: каждое слово падало тяжёлым камнем, и хотелось лишь одного — чтобы он замолчал.

Бывало, что девушке удавалось ужиться со всеми родными, но случалось это редко — так редко, что каждый такой момент она запоминала с почти музейной тщательностью. Например, во время семейных просмотров фильмов все держались достаточно дружелюбно, обходилось без ссор и упрёков — но лишь потому, что все были увлечены происходящим на экране, погружены в чужие жизни, забывая на время о своих. Однако на то, чтобы организовать подобное — собрать всех в одной комнате, усадить так, чтобы никто не ворчал, найти фильм, который захотят смотреть безоговорочно все, — уходило немало сил, терпения и долгих, почти дипломатических уговоров, обращённых к каждому по отдельности.

Уже пару дней Ирия переписывалась со своим неприятелем, и это общение стало для неё странным, почти сюрреалистичным опытом. В школе на переменах он всё так же задевал её — грубо, прилюдно, с прежним злорадством, — а на уроках, уткнувшись в телефон под партой, порой писал «незнакомке» и настойчиво пытался выведать, кто же она такая. Спрашивал о чертах внешности, имени, возрасте, но иногда и просто о личных увлечениях, о музыке, о фильмах. Наблюдать за этим было невероятно интересно и даже забавно, но к забаве примешивалась горечь: с разными людьми и в разных обстоятельствах человек раскрывается совершенно полярно, но ещё удивительнее — как по-разному ведёт себя один и тот же человек, не зная, кто перед ним на самом деле. Там, в переписке, Олег был почти… нормальным. Любопытным, даже слегка неуклюжим в попытках понравиться. И от этого контраста у Ирии порой кружилась голова.

Ей нравилась эта маленькая тайна, эта загадочность, окутывающая её точно дымка. Однако отправлять сообщения, находясь в учебном заведении, было непросто. У Ирии была подруга — Анастасия, светловолосая, темноглазая красотка, с лицом, словно сошедшим с обложки подросткового журнала, как казалось самой Ирии. Однако даже Настя не входила в «высшую лигу» класса. Её не дразнили и не обижали, в социальной пирамиде она держалась где-то ближе к середине — ни то ни сё, ни рыба ни мясо. Так вот именно Настя была главной причиной тревоги. Ирия не могла поделиться с лучшей подругой своим замыслом; ей было стыдно, что она скрывает это от близкого сердцу человека, словно носит за пазухой острый камень. Но стоило лишь вспомнить, какую сильную, почти детскую обиду затаит подруга, узнав о её общении с Олегом, и стыд затихал, уступая место страху. Настя бы не поняла. Она бы приревновала, закатила истерику, пристыдила и обвинила во всех смертных грехах, и их хрупкая дружба пошла бы трещинами. Подруга почти всегда заглядывала в телефон Ирии, когда приходили уведомления — чаще, к счастью, это был безобидный спам или сообщения от интернет-друзей, — но приходилось всякий раз ловко, почти незаметно успевать скрывать оповещения от задиры. И пусть Настя была своенравна, Ирия всем сердцем, искренне, беззаветно любила её. Та была единственным лучиком света в непроглядной, удушающей тьме; пусть часто обижалась на пустяки, пусть её семья находилась на совершенно ином, заоблачном уровне достатка, пусть и она порой, сама того не замечая, задевала Ирию — девушка всё равно видела в ней всё самое лучшее. Всегда первой приходила с извинениями, даже если не была виновата; всегда старалась удивить, рассмешить, порадовать, как маленькое солнце, дарящее тепло, — до того безусловной, до того самозабвенной была эта любовь.

А тем временем общение с недругом в сети начало приобретать странные, тёмные оттенки. Конечно, он по-прежнему настойчиво пытался раскрыть личность девушки, расспрашивал, требовал фотографий, но в какой-то момент это словно отступило на второй план, а вперёд вышли его гормоны — звериные, необузданные. Парень начал задавать странные, как казалось Ирии, совершенно неуместные вопросы: девственница ли она, а если нет — ласкала ли уже себя в этом возрасте. Читать всё это было неприятно и стыдно до жжения в щеках; каждое слово било наотмашь, лишая воздуха. Но ей приходилось отвечать на эти постыдные вопросы, потому что молчание могло вызвать подозрения. Она не видела в них ни смысла, ни лести, ни интереса — один лишь липкий, удушливый стыд, разъедающий изнутри. Старалась часто перевести разговор в безопасное русло, но собеседник точно не желал этого делать и продолжал бить в одну точку, с упрямством, граничащим с одержимостью. Вскоре после таких сообщений Олег начал настаивать на встрече, но девушке это казалось плохой, опасной идеей: слишком рано, слишком рискованно. Ей казалось, что он ещё не понял, не осознал, какая она хорошая. На многочисленные, почти ежедневные просьбы о встрече она либо отвечала отказом, либо находила убедительную причину, по которой не может увидеться, либо пыталась увести диалог в иное русло. Бывало, парень даже просил записывать голосовые сообщения, чтобы убедиться: за экраном и правда девушка, его не обманывают. По крайней мере, насчёт пола, — думала Ирия с горькой усмешкой. А ей это давалось легко, ведь она обладала удивительной, почти актёрской способностью менять голос и могла говорить вполне естественно на высоких, мелодичных тонах, как если бы он был у неё врождённым.

Однако долго сдерживать порывы юноши ей не удавалось. Было ужасно стыдно постоянно уклоняться, придумывать отговорки, но больше тянуть она не могла — это вызвало бы кучу подозрений, и тогда всё рухнуло бы. И потому спустя ещё какое-то время общения, на очередное сообщение, почти требовательное: «Может, мы всё-таки увидимся?» — Ирия, зажмурившись, ответила согласием.

Они договорились встретиться в выходной, что подарило ей небольшую отсрочку: был ещё четверг, и впереди оставалось два дня, два жалких дня на подготовку. Требовалось грамотно выстроить план — что она скажет, когда парень увидит её, узнает и поймёт, кто перед ним. Нужно было найти правильные слова, правильную подачу, чтобы он тут же не поднял её на смех, не растоптал её надежду. Ирия часами репетировала перед зеркалом, пытаясь придать лицу уверенное выражение, но в отражении видела лишь испуганную девочку с дрожащими губами.

Как же чудовищна жизнь, когда в ней столько страха.