Невидимые синяки.

Шестнадцатого апреля, ровно в два часа ночи, Ирия сидела на стылом, ледяном кафеле душевой. Плитка, ещё хранившая ночную прохладу, обжигала бёдра даже сквозь тонкую, почти прозрачную кожу, и этот холод казался живым — он вгрызался в плоть, заставляя сердце биться чаще. Кафель отливал мертвенной белизной в тусклом свете, что сочился из-под неплотно притворённой двери, и каждая капля, застывшая на стенах после недавнего душа, поблёскивала, как крохотный осколок льда.

Размеренными, давящими движениями Ирия тёрла уже покрасневшие плечи жёсткой щетиной мочалки. Та была грубой, почти колючей — из тех, что обещают «глубокий пилинг», но для неё давно превратились в инструмент иного, тайного назначения. С некоторых пор этот ритуал заменил успокоительное, хотя облегчение и длилось всего пару минут. Впрочем, этих минут хватало: боль от ссадин и стёртой, горящей кожи на разных участках тела выдёргивала сознание из липкой трясины обыденности, позволяя забыть об ужасах и тщете собственного существования.

В такие мгновения она будто отключалась. Сознание проваливалось глубоко-глубоко, на самое дно, под толщу чёрной воды, прячась от жестокости и несправедливости мира. Разум покидал её, оставляя лишь тело — пустую, бесчувственную оболочку. Звуки исчезали, время переставало существовать, и даже собственное дыхание делалось чем-то далёким, почти чужим. Ирия давно перекрыла воду, но её невольно била дрожь; озноб накатывал волнами — то резко, до ломоты в зубах, то отступал, оставляя после себя россыпь мурашек на бёдрах и предплечьях.

При очередном приступе дрожи она медленно «вернулась в тело». Это походило не на внезапное пробуждение или озарение, не на резкий рывок из пучины обратно к поверхности, а на обыденное, почти незаметное движение — как человек открывает глаза после моргания, даже не осознавая, что на долю секунды мир исчезал. Только здесь мир не просто исчезал — он отдалялся, становился чужим, словно Ирия смотрела на всё сквозь мутное, запотевшее стекло. В последнее время она всё острее ощущала эту чужеродность самой себе. Будто её истинная сущность, настоящая Ирия, рвалась наружу из плена собственной плоти, из этого неуклюжего, нелюбимого тела, мечтая отыскать какой-то свой настоящий, далёкий «дом».

Час был слишком поздний, следовало заканчивать с «процедурами». Резко дёрнув холодную рукоятку крана, она обрушила на себя град ледяных капель — сначала они впивались в разгорячённую, стёртую кожу тысячей острых иголок, но уже спустя несколько секунд поток сменился тёплым, почти ласковым. Вода смывала не только усталость минувшего дня, но и остатки того странного, пограничного состояния, возвращая её к реальности. Влажные рыжие волосы, потяжелевшие от воды, облепили плечи и спину, и Ирия торопливо обернулась стареньким махровым полотенцем, пропахшим сыростью и стиральным порошком.

Она выскользнула из ванной и, стараясь ступать как можно тише, на цыпочках прокралась в свою комнату. Половицы в коридоре предательски поскрипывали, и каждое неверное движение могло разбудить кого-то из семьи. Притворив за собой дверь, Ирия тихо вздохнула, глядя на неё с привычной смесью досады и бессилия. Эта дверь никогда по-настоящему не закрывалась. Даже не в отсутствии щеколды было дело — просто вышел из строя язычок замка, и теперь створка всегда оставалась чуть приоткрытой, как бы она ни старалась прижать её поплотнее. Комната лишалась последнего намёка на приватность, на личное пространство, и от этого Ирия чувствовала себя ещё более уязвимой. Все в доме давно спали, и разбудить хоть кого-то означало неминуемый конфликт или шквал вопросов, на которые у неё не было ни сил, ни желания отвечать в столь поздний час.

Быстро натянув прохладное хлопковое бельё и привычно повесив влажное полотенце сушиться на угол дверцы скрипучего шкафа, она юркнула под одеяло. В комнате было зябко; от окна тянуло сквозняком, и пыльные занавески едва заметно колыхались, точно живые. Драгоценная боль уставшего, ноющего тела к этому времени почти утихла, и ей на смену пришёл белый шум в голове — бесконечный, липкий поток навязчивых мыслей, наскакивавших одна на другую. Порой они напоминали рой рассерженных пчёл, порой — гул далёких электропроводов. Ирия даже не могла ухватиться за какую-то одну мысль, остановить это скачущее мельтешение, чтобы хоть ненадолго приглушить его давящее, почти оглушительное гудение.

По ночам она почти не спала. Ей не удавалось провалиться в спасительное забытьё с той же лёгкостью, с какой это, казалось, делали остальные. Сон не шёл, даже когда усталость пересиливала назойливое бодрствование разума. Половину ночи Ирия проводила в полубреду, ворочаясь с боку на бок, в тщетных попытках найти ту единственную позу, в которой наконец исчезнет внутреннее напряжение и она рухнет в мир грёз. Считала овец — совет, который ей давали чаще всего, доводя счёт почти до автоматизма, — но ритуалы не работали. Внутренний шум не смолкал, и с каждой минутой вынужденного бдения тревожность лишь нарастала, сдавливая грудь невидимыми тисками.

Однако даже сон не приносил спасения: страдания продолжались и там. Почти каждую ночь её терзали кошмары — вязкие, удушливые видения, из которых она выбиралась с колотящимся сердцем и липкой испариной на лбу. Если же кошмары отступали, на их место приходило сонное апноэ — синдром, от которого она задыхалась прямо во сне. Тело обмякало настолько, что останавливалось само дыхание, и тогда резкая, пронизывающая боль в лёгких, разливающаяся по всему существу, заставляла её просыпаться с хрипом, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Сердце в такие моменты бухало где-то в горле, а в висках стучало так, будто голова вот-вот расколется.

Несмотря на всё, что с ней происходило, Ирия никогда не жаловалась друзьям или знакомым. Ей претила сама мысль оказаться той самой «депрессивной в ноль лет», не хотелось ни осуждения, ни жалости с сочувствием, ни, тем более, роли непонятой. Иногда, правда, она делилась снами, и всякий раз её рассказы описывали как «идею для очередного фильма». Им, её знакомым, они казались захватывающими и даже забавными, но сама девушка не видела в них ничего подобного. Порой ей становилось искренне горько оттого, что ужас и стресс от пережитого во сне принадлежат лишь ей одной, — а друзей её реакция лишь забавляла. В конце концов, по их мнению, «это же всего лишь сны».

Ирии было всего пятнадцать. В этом возрасте, как принято считать, бушуют гормоны, подростки становятся «неуправляемыми» для родителей, а в школах выстраиваются безмолвные социальные пирамиды. Место Ирии в этой иерархии находилось где-то у самого дна. Девушка никак не могла взять в толк, почему из класса в класс, из школы в школу над ней измывается добрая половина коллектива. Ведь она всегда была достаточно добродушна, готова прийти на помощь, пусть немного застенчива и скромна. Учёба давалась не без труда, но и в двоечниках она не значилась. Однако даже они словно стояли на ступень выше. Казалось, никто не стремился узнать, какая она внутри, не желал заглянуть в её богатый внутренний мир — все судили в первую очередь по внешности. Едва ли девушку можно было назвать дурнушкой, но и моделью — тоже. Огненно-рыжие волосы, тяжёлой волной спадавшие до колен, изящное, даже немного худощавое телосложение, россыпь бледных веснушек на щеках, рано оформившаяся грудь, глаза цвета малахита с редкими золотистыми вкраплениями и нос с едва заметной горбинкой. За этот нос чаще всего она и ловила обидные слова одноклассников. Дразнили и за странное имя, такое чужеродное в реалиях обычной русской школы. Ирия… Что за имя? С древнерусского оно означало «райская», но кому в XXI веке было дело до истинного смысла? Раз имя необычное — значит, можно беззастенчиво измываться над его носителем, по крайней мере, в школе. Взрослые же, напротив, находя в нём нечто возвышенное, прекрасное, удивлялись: «Какое редкое, красивое имя!» — не подозревая, что для самой Ирии оно давно стало клеймом.

И всё же мятежное желание стать своей в школьном обществе, доказать, что она вовсе не плохой человек, заставило её совершить поступок, который впоследствии надломил её психику, привёл к плачевному душевному состоянию и потере близкой подруги.