Шалтай-Болтай
Шалтай-Болтай
Олежка засыпает в своей маленькой полутораспальной скрипучей кровати, которая при малейшем шевелении издаёт крайне неприятный звук. Он укутывается в одеяло, как в кокон, и чувствует, как тело становится легче, а мысли прозрачнее. Сквозь полудрёму до него обрывками доносится часть из «Сказок матушки Гусыни», коротенький стишок, но сквозь призму вступающего в силу сновидения и из-за медленного, тоже засыпающего тона мамы, он монотонно каждым словом отдаётся в голове маленького Олеженьки.
Олежкино сознание: я — Шалтай-Болтай.
Не просто представляю себя им, не играю — я есть он. Моё тело — яйцо, гладкое и хрупкое, с едва заметными трещинами, которые, кажется, вот-вот разойдутся, как бывает если кинешь их сразу в кипящую воду...или меня кинули в кипящую воду? Я сижу на стене. Не на какой-то детской картинке, не в сказке — на настоящей стене, шершавой и холодной, с крошками цемента.
Под мной — пропасть. Не просто земля, а что-то большее: пространство, где время течёт иначе, где вещи теряют свои имена, а они ведь очень важны....правда, я не знаю почему. Очень важно, чтобы у всего было название или имя...а почему? а тени живут собственной жизнью. Я смотрю вниз, и у меня кружится голова — но не от высоты, а от осознания: если я упаду, то не просто разобьюсь. Я исчезну. Или, может, наконец-то стану настоящим?
Я не помню, как оказался здесь. Но знаю, что всегда сидел на этой стене. Она — часть меня, как скорлупа — часть яйца. Ветер шевелит что-то внутри меня, будто пытается напомнить забытое слово.
— Ты не должен падать, — шепчет кто-то.
Я оглядываюсь. Рядом никого нет. Только тень на стене — моя, но странная: она не повторяет моих движений. Она наблюдает.
— Кто это сказал? — спрашиваю я.
— Ты сам, — отвечает тень. — Или ветер. Или стена. Разве это важно?
Важно. Но я не могу сформулировать, почему.
Я смотрю вниз. Внизу — город. Но не обычный: дома здесь построены из слов, улицы вымощены забытыми воспоминаниями, а вместо неба — бесконечный экран, на котором мелькают кадры снов. Я узнаю некоторые: вот ребёнок строит замок из песка, вот кто-то бежит по лесу, вот пара рук складывает оригами-журавлика.
— Это мир, — говорит тень. — А ты — его трещина.
Я хочу возразить, но тут чувствую, как камень под моими «ногами» (если, конечно, это ноги) начинает осыпаться. Крошки цемента летят вниз, как секунды, превращающиеся в вечность.
— Я падаю, — говорю я без страха.
— Наконец-то, — вздыхает тень.
Падение длится долго. Слишком долго для обычного падения. Я не лечу — я проникаю сквозь слои реальности.
Сначала я прохожу сквозь облака-воспоминания:
Вот я, и мама читает мне сказку про Шалтая-Болтая. Я смеюсь, потому что он такой смешной — сидит на стене, как дурак.
Вот я старше, и мне грустно: почему никто не может его собрать? Разве нельзя просто склеить? Больно ли ему? Если у него нет чувств и сердца,то он в общем-то и не живой, значит можно из него приготовить глазунью.
Вот я взрослый, и понимаю: его невозможно собрать. Потому что он никогда и не был целым. Но была целой его форма. Осколки сохраняют подобие целого — каждый содержит в себе память о форме яйца.Что есть целостность? Можно ли её утратить? И возможно ли восстановление после распада?
Сидение на стене — это метафора неустойчивого равновесия. Персонаж находится в точке выбора: остаться в состоянии потенциальной целостности или рухнуть в пропасть трансформации.
Если собрать осколки, будет ли это тот же Шалтай-Болтай? Вопрос отсылает к классической философской проблеме: что определяет тождество вещи — её состав или структура?
Наконец, я ударяюсь о землю. Но не разбиваюсь. Вместо этого я… раскрываюсь.
Трещины на скорлупе становятся шире, и изнутри выходит что-то. Не желток и белок, а свет — мягкий, золотистый, похожий на утренний туман. Он растекается по земле, впитывается в асфальт, проникает в дома, в людей, в их сны.
Я больше не яйцо. Я — память о падении. Я — вопрос без ответа. Я — тот, кто был на стене и был этой стеной.
А где же королевская конница? Где вся королевская рать?
Они, безусловно, зря получают свою зарплату и зря едят свой хлеб, если не могут справиться с такой простой задачей: собрать меня....меня...Шалтая-Болтая.....
Олежка просыпается и садится на край скрипучей кровати, вокруг темно и никого. Только жёлтый свет от уличного фонаря чуть озаряет небольшую детскую комнатку.
— Я был Шалтаем-Болтаем.
Тень на стене кивает.
А где-то далеко, в мире снов, кто-то другой сейчас сидит на стене и думает: «Если я упаду, стану ли я наконец целым?»
Олежка захотел в объятия матери с отцом и пошёл в их спальню. Они не спали и сразу всё поняли по лицу сына, который молча стоял в дверном проёме и не произносил ни слова.
—Мила, ты что, читала ему «Шалтая-Болтая»?
—Это безобидная сказка.
—Спасибо, что не «Мойдодыра» или про Робина Бобина Барабека, который славился своим специфичным гастрономическим предпочтениями...
—Мы все на этих сказках росли и ничего, нормальными выросли.
—Дальше что, мультик «Потец» ему включишь?