КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ОБОЖАЕМЫЙ ДОЦЕНТ

***

Выполз я из операционной, в воздухе которой витала густая смесь из запахов антисептиков, крови и пота, полностью измочаленный, и в этом не было ничего удивительного. Операция завершилась глубокой ночью. Мы спасли Борзова, но я не мог сказать, что был полностью удовлетворён результатом. Инвалидность Борзову светила стопроцентная. Куликов собрал по кускам его руки, путём неимоверных усилий остановил внутреннее кровотечение. Лазаревский тоже сделал всё что мог, но смог спасти только один глаз изувеченного мужика. В моём распоряжении было кровавое месиво, именуемое когда-то лицом. Выбитые зубы, сломанные верхняя и нижняя челюсти, повреждённый нос — далеко не полный перечень «радостей», которые достались вашему покорному слуге. Я соскучился по операциям, и на какое-то время забыл о своей главной проблеме — сердце. Ближе к полуночи пришлось сделать технический перерыв, чтобы закинуться очередной порцией таблеток. Но к моему облегчению и, к счастью собравшихся, в операционной, сердце не выпрыгивало и не давало сбои, как будто бы понимая, что сейчас для меня нет ничего важнее Борзова, который должен жить любой ценой. И мешать мне в достижении этой цели по меньшей мере не гуманно, а по большему счёту — полное вредительство со стороны моего драгоценного мотора.

Мне передали, что Ирина Алексеевна многократно справлялась о ходе операции, и я воспринял это, как завуалированное беспокойство о моей скромной персоне.

Передав пациента реаниматологам, мы с Куликовым направились переодеваться. Лазаревский умчался из операционной гораздо раньше, сделав свою работу, он понял, что не стоит мешаться у нас под ногами, и красиво удалился, пожелав нам удачи.

В предоперационной я был полностью обескуражен неожиданному порыву Сергея Анатольевича, который бросился на меня с объятьями и возгласом:
— Геннадий Ильич, ты глыба! Спасибо, что приехал!

— Да что уж там, — я был смущён до неприличия и проблеял невразумительное, — Вам всем спасибо. Команда хорошая собралась.

— Какие будут указания? — спросил хирург-травматолог, снимая промокшую насквозь хирургическую робу и бросая её в грязное бельё.

— Сергей Анатольевич, не переживай. Всё напишу в программе из кабинета Ирины Алексеевны, пароль и логин только скинь, — напомнил я Куликову, переходя к практическим вопросам. Терять время после операции не следовало. Не хотелось, чтобы наше многочасовое стояние у операционного стола, имело плачевные результаты. — Если будут проблемы, звони. Я проконсультирую или подъеду.

После небольших наставлений я последовал примеру коллеги и сбросил свою мокрую одежду в мешок. Видок у обоих был на редкость шикарный — два мокрых до нитки хирурга в одних трусах, которые легче было снять, чем натягивать на мокрое исподнее сухую одежду. И если, как я подозревал, у Куликова ещё была сменная одежда, то я подобной роскошью не обладал.

С грустью посмотрев на свою, заботливо сложенную Фаиной, робу, я вздохнул и начал натягивать медицинские брюки, вновь прислушиваясь к своему онемевшему от усталости сердцу. Оно обязательно даст о себе знать. Возможно, чуть позже. А пока я переводил дух и тихо молился, чтобы оно продержалось хотя бы до дома.

***

Как бы тихо я ни старался войти в кабинет жены, у меня не получилось. Как только я открыл дверь её кабинета, она подскочила на диване и, щурясь от света настенного светильника, хрипло спросила:

— Ты как? — на её лице читалась тревога и какая-то детская беспомощность.

Я присел на край её шикарного, по сравнению с предыдущим, дивана, и позволив ей себя обнять, отшутился:

— Не дождёшься.

И сразу я ощутил лёгкий тычок в спину:

— Гена! Я серьёзно! Устал?

— Устал, — подтвердил я и добавил, стараясь скрыть в голосе усталость: — Ты хотя бы немного подремала? Или висела всё время на телефоне?

— Ну, немного поспала, — замялась она.

Я понимал, что «немного», значит, лишь краткие мгновения сна, и она заснула лишь тогда, когда ей сообщили о завершении операции.

— Ириш, мы же договорились, — я с укоризной посмотрел на жену. Прекрасно осознавая, что она будет переживать за меня, в глубине души я всё же надеялся, что она поспит хотя бы час-другой. Но, кажется, супруга в очередной раз наплевала на мои уговоры. — Вот что мне с тобой делать?

— Ген, не шуми. Давай-ка лучше поешь, — её ноги коснулись пола, она вновь была готова окружать меня заботой, не особо беспокоясь о себе. Меня такая опека не радовала.

— Нет, я не хочу. Нужно Куликову всё написать, он ждёт, — настойчиво напомнил я о нашем уговоре.

— Успокойся, завтра всё напишешь, — перебила она. — Куликов наверняка уже спит, пока тихо. А ты сейчас целую вечность печатать будешь.

— Какую вечность? В час постараюсь уложиться. Протокол операции и лист назначений, — упрямо возразил я.

— Железный? Лист напиши и достаточно, — в голосе жены зазвучали начальственные нотки.

— Сдаюсь! — я вскинул вверх руки и устало улыбнулся. — Лист так лист. Ириш, только сделай, пожалуйста, кофейку.

— Ген, какой кофеёк? Ночь на дворе. И ты мне про сердце ничего не сказал.

— Нормально всё. Стучит, — отмахнулся я.

— Давление?

— Ира... — я нахмурился. Она знала, что подобные расспросы меня раздражали и нервировали. — Я всё сказал, остальное давай отложим до дома. Жду кофе.

Отстранившись от жены, я поднялся, и, конечно, она заметила, мои мокрые брюки. Я перехватил её взгляд:

— Ир, только без слов. Уже как есть.

— Может, вообще снимешь? — незамедлительно спросила она.

— Ага, и в карман, — кивнул я, усмехнувшись, и добавил: — В следующий раз обязательно.

— Надеюсь, следующего раза не будет.

— Мать, не зарекайся. Или на примете есть челюстник? — поддел её я, стараясь уйти от «мокрой» темы.

— Да, где там! Думаешь нашёлся, начинаешь проверять, а за ним такое, что лучше челюсника.

— Так, хватит болтать. Kinder, Küche, Kirche... — деланно скомандовал я и уселся в кресло главного врача Склифа. Пальцы ощутили гладкую поверхность клавиатуры, и я погрузился в лекарственные назначения пациента Борзова.

***

Управился я действительно быстро, не прошло и получаса, как я уже общался с личным шофером главного врача, пока Ирина Алексеевна сдавала свой кабинет под сигнализацию.

Василий Петрович, лысоватый коренастый дядька с широкой улыбкой и мозолистыми руками, примерно моего возраста, приветствовал меня так, как будто я был его дальним родственником, которого Петрович никогда не видел, но очень много слышал.

— Так вот, вы какой, Геннадий Ильич! Наслышан, наслышан.

— А я о вас лишь сегодня узнал, — пожимая крепкую мужскую ладонь, признался я. — О вашем существовании от меня почему-то скрывали.

Петрович заржал, и его смех разрезал ночную тишину:

— Да бросьте вы, что обо мне вам рассказывать. Моё дело маленькое. Привёз — увёз — жду.

— Вот не скажите. Хороший водитель всегда в цене, — заметил я.

— Это вы в цене, — в его голосе послышались нотки уважения. — Мне Фая все уши про вас прожужжала. И Ирина Алексеевна постоянно о вас говорит.

— Ночь каких-то откровений, — хмыкнул я, пожимая плечами. Я здесь уже больше года не работаю, многих сегодня вообще впервые увидел. Ни я их не знаю, ни они меня. Отработанный материал.

— Э нет, уважаемый. Если про вас до сих пор говорят и спрашивают, чтобы вы сделали, то вы точно не отработанный материал, — назидательно изрёк Петрович.

— Кажется, разговор зашёл в тупик, — я поспешил свернуть льющиеся на меня дифирамбы. Мне льстило, что за моей спиной до сих пор говорили о моей персоне, но было такое ощущение, что за время моего отсутствия все только и делали, что думали обо мне. И это был перебор.

Я только-только вылез из затяжной депрессии, а после всех этих хвалебных речей и проведённой сегодняшней операции мог вновь удариться в бесконечную жалость к себе. Работа в Склифе, авралы, долгие операции теперь казались частью другой, какой-то далёкой жизни, но я понимал, что как только позволю себе вновь впустить в свою жизнь Склиф, начнётся ломка и какими будут последствия такого внезапного погружения для меня, я не знал. Я мог лишь догадываться, чем могут закончиться мои геройства.

Заметив, приближающуюся супругу, я поторопился завершить знакомство с шефом:

— Всё, Василий Петрович, начальство идёт. Закругляемся с разговорами.

— Всё готово, только Ирину Алексеевну и ждём, — и личный шофер моей жены открыл переднюю дверь.

Но подошедшая начальница отказалась садиться рядом с водителем и юркнула на заднее сидение, после чего в машину уселся я, и машина плавно тронулась с места. Петрович вёл машину аккуратно, но быстро. Уютно устроившись на заднем сидении «Патриота», я начал терять связь с реальностью. Ира, обняв мою руку, положила голову на моё плечо, что-то тихо рассказывала о прошедшем дне, пока мои глаза медленно смыкались. Мягкий голос жены и её тепло окутывало меня и я, пригревшись, окончательно растёкся.

Долго спать не пришлось, Василий громко оповестил: «Приехали!» — и, с трудом разлепив глаза, я увидел его улыбающееся лицо в зеркале заднего вида.

Поблагодарив шефа, мы с женой покинули единицу российского автопрома, попутно Ирина договорилась о том, чтобы Петрович отвёз меня завтра на работу. Я хотел было возразить, что доберусь сам, но водитель жены припечатал:

— Даже не думайте, Геннадий Ильич. До завтра, — и прощаясь со мной, шепнул: — Что-то мне не хочется, чтобы начальник из-за вас с меня стружку снимала. И про Фаину не забывайте.

— Понял, — тихо ответил я и, повысив голос, попрощался с новым человеком в моей жизни.

***

Дома, бросившись к своему любимцу Джорджу, Ира на какие-то минуты забыла о моём присутствии. Я же, пользуясь моментом, исчез в душе, и после освежающих струй воды, вышел из душа, промокая волосы полотенцем и наслаждаясь тишиной и уютом дома, отправился в спальню, где уже должен был видеть, как минимум пятый сон, но операция сломала весь укоренившийся график отдыха.

Не могу сказать, что я сожалел о том, что ввязался в эту авантюру. Напротив, я был рад, что смог выручить жену, не будем уточнять, что при этом нарушил с ней все писанные регламенты и приказы. Помог коллегам в сложной операции. Провёл сложную операцию, о которой позже смогу рассказать своим студентам.

Коснувшись головой подушки, я провалился в глубокий сон, но он оказался довольно чутким, и, как только присутствие жены наполнило комнату, я проснулся несмотря на чудовищную усталость.

— Ген, ты спишь? — тихо спросила она, наклонившись надо мной. Она задала вопрос почти беззвучно, как будто боялась, что я уже сплю.

— Угу, — промычал я и, не открывая глаз, пробормотал, — спокойной ночи.

— Может, всё-таки поешь? — не унималась она.

— Неее, — через силу выдавил я и вновь погрузился в полудрёму.

Наконец-то я почувствовал её близость. Она легла.

— Спасибо тебе за сегодня.

Ответить на её благодарность, и исходящее тепло не было сил. Царство Морфея уже открыло мне свои врата.

Я чувствовал её губы, касающиеся моего лба, и это было больше, чем слова. Высшая степень благодарности от любимой женщины.

Запустив пальцы в мою шевелюру, Ира нежно накручивала на них мои волосы, ещё больше убаюкивая меня невесомыми прикосновениями. Я почувствовал, как она прижала мою голову к своему лицу.

Сквозь сон я слышал её:

— Родной мой, как же мне с тобой повезло.

Находясь на грани сна и реальности, я с трудом понимал, происходит ли это на самом деле, или же нежность жены — мой сон, который я готов смотреть до самого утра.

«Неужели её ласки лишь плод моего засыпающего сознания?» — мои мысли путались и ускользали.

Её тёплые губы прильнули к моему лицу и скользнули дорожкой поцелуев по щеке и замерли, ожидая моего ответа. Я не ответил. Очень хотелось, но объятия сна побеждали объятия любимой женщины. Антидот от усталости — ласки жены не срабатывали, они лишь успокаивали и ещё быстрее погружали меня в глубокий сон.