КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ОБОЖАЕМЫЙ ДОЦЕНТ

***

— Итак, сегодня мы поговорим о том, как работают основные системы здорового человека. О норме и её границах, — произнёс я, стараясь не обращать внимания на тех студентов, которые ещё не до конца осознали, что лекция началась.

На протяжении лекции я пытался нащупать, чем можно заинтересовать своих слушателей. Лекция была далеко не первой, но меня поражало их пассивность, отстранённость и какое-то непробиваемое безразличие. Сегодня я решил сменить тактику и, приводя случаи из своей практики, я обратил особое внимание на важном моменте в карьере хирурга:

— Каждый раз, когда мы принимаем решение об операции, мы должны помнить: перед нами не просто анатомия и хирургия, а человек. Это жизнь, в которую мы вмешиваемся.

Неожиданно одна из студенток подняла руку.

— Геннадий Ильич, а вам никогда не было страшно?

Я ликовал, если удалось пробудить интерес к тому, что я говорю, хотя бы у этой румяной «зефирки», то не всё потеряно. Я посмотрел на девушку и улыбнувшись, тихо произнёс:

— Страх — это абсолютно нормально. В хирургии он всегда рядом с вами. Но важно не позволять ему взять верх. Каждый раз, преодолевая свой страх, мы становимся теми, кто может изменить чью-то судьбу. Не забывайте об этом.

Я обвёл глазами аудиторию и заметил, что ребята притихли. И даже отложили свои телефоны. Это была маленькая, но победа. После лекции студенты медленно покидали аудиторию, а я, собирая свои пожитки, думал, что впервые за месяц работы преподавателем получил первое моральное удовлетворение.

***

Первый месяц на кафедре пролетел как затяжной ураган, выкорчёвывая из меня нерастраченные эмоции и ввергая в беспробудную усталость. Я уставал как собака. Уставал даже больше, чем после суток в экстренной хирургии. Мои связки едва справлялись со всей той говорильней, с помощью которой я пытался донести до слушателей всё то, что познал за всё время прибывания в хирургии. И каждый раз, когда я слышал шёпот безразличия в аудитории, меня охватывали приступы неуверенности.

Чтобы мне было легче вынести всю ту нагрузку, которая свалилась на голосовой аппарат, Ира бесконечно пихала в меня какие-то пастилки и леденцы. Её кипячёное молоко я буду помнить до самой смерти! Мои вопли, что я не буду это пить, не действовали, и мне приходилось пить ненавистное молоко только чтобы лишний раз не обижать жену и не давать повод для ссоры.

Каждый раз, когда я возвращался домой, моя голова от обилия информации буквально взрывалась, казалось, что ноги налиты свинцом, а моё моральное состояние оставляло желать лучшего. Я чувствовал себя так, как будто постарел лет на десять. Но как мог я старался скрывать минусы в своей работе от жены, которой на месте главного врача Склифа тоже доставалось. И если бы ещё муженёк присел на её шею со своими проблемами, то выглядело это по меньшей мере по-свински.

Сотню раз я вспоминал своих преподавателей и восхищался их терпению и лояльности к нам, молодым балбесам. Что и говорить, мы в своё время тоже были далеко не ангелы, но всё же мы хотели учиться. Возможно, потому, что были более самостоятельными, нам особо некому было жаловаться, и наши родители не решали наши проблемы.

Разговор со мной в пору учёбы в университете был коротким.

— Тебя туда никто не гнал. Сам выбрал. Это твои проблемы, — были слова поддержки отца, которые я запомнил на всю жизнь.

Мама со своей стороны также не вмешивалась в моё образование. Она лишь заботилась о том, чтобы я был сыт, обут, одет и желательно не кашлял. Даже когда я начал брать дежурства в отделении хирургии, особо со мной никто не церемонился. Никто без конца не спрашивали, устал ли я, спал ли я. Раз решил, что вытяну и учёбу, и работу, молчи и не скули. И в какой-то степени я благодарен своим родителям за такой подход к моему воспитанию. Будь тогда всё иначе, наверное, я не вывез бы всё то, что мне уготовила жизнь. Конечно, сейчас я понимаю, что кроме их невмешательства, мне помогала моя институтская любовь, моя Егорова. Она могла вдоволь поиздеваться над глупым по уши влюблённым в неё Кривицким, могла вить из меня верёвки, но я знал, когда ей будет плохо, она придёт ко мне. И Егорова знала, когда мне будет тяжело, я поделюсь только с ней.

И всё-таки в то время я совершил огромную глупость, оставив её у дверей ЗАГСа. Непроходимый болван, который думал, что будет так легко вернуться, и Егорова будет его ждать и примет с распростёртыми объятьями. Живя в Израиле, я долгое время проклинал тот час, когда подписал документы на выезд из России. Потом как-то всё завертелось, наслоилось и мне уже было не до России, не до первой любви и не до сентиментальностей. В какой-то момент я почувствовал, что нужен своей семье и себе уже не принадлежу. Работа и дети стали центром моей вселенной. Да, если честно, я и не думал, что она простит, примет и у нас что-то получится.

Сейчас я часто думаю, а что бы было, если бы я остался в России и не уехал с матерью в Израиль.

Допустим, мы бы поженились, завели детей. Но кто бы смог гарантировать, что мы бы не разбежались из-за повседневных проблем, из-за сложностей характеров, из-за своих близких и бог ещё знает чего. Таких гарантий никто дать не мог. Возможно, то, через что мы прошли, было нам уготовано с момента знакомства, и лишь спустя годы, встретившись вновь, мы поняли, что должны быть вместе, несмотря ни на что. Конечно, жаль упущенного времени, несбывшихся мечт и желаний, но то, что сейчас мы есть друг у друга ценно для меня вдвойне.

— Ген, ты как? — голос жены был как бальзам на душу после первой порции лекций.

— Нормально, — ответил я, стараясь звучать как можно убедительнее.

— Горло болит?

«Кажется, мне не очень поверили», — пронеслось в голове.

— Не очень.

— Ты что-нибудь поел?

— Ещё нет. Отмокаю, — честно признался я.

— Гена...

— Хорошо, сейчас схожу в кафе, — быстро пообещал я и тут же сменил тему. — Ты как?

— У меня всё в порядке. Не переживай, — Ира легко отмахнулась от вопроса, давая понять, что хочет знать только обо мне, а о себе рассказывать не намерена. — Ты сегодня когда освободишься?

— Ещё две пары. Часа через четыре буду дома. Или к тебе приехать? — вопрос возник из неоткуда. Я сам не понял, почему его задал.

— Приезжай, я буду ждать. — Я услышал, что голос жены дрогнул.

— Что-то, мать, я по тебе соскучился... — я решил немного её отвлечь и пофлиртовать.

— Не придумывай, мы расстались всего пять часов назад! — в трубке раздался сдержанный смех. — Тебе там не до меня.

— Нет, правда! Я только что думал о тебе, и ты позвонила. — Я был честен как никогда.

— Фантазёр! Но мне приятно, поднял настроение. Ладно, я побежала на ВКС с министерством. Целую.

— Целую. До встречи, — я едва успел ответить, как телефон жены замолчал.

Я отключил телефон и оглянулся. Несколько пар глаз уставились на меня с неподдельным любопытством. За разговором с Ириной я не заметил, как в помещении появились преподаватели и, естественно, они слышали мой разговор с женой. Но их любопытство мне было малоинтересны. Я молча встал, сунул мобильник в карман пиджака, подхватил сумку и вышел из профессорской.

Да... В Склифе, в нашем отделении экстренной хирургии все знали нашу с Павловой историю, и за глаза называли нас начальством, проявляя уважение и участие. В Сеченовке всё было иначе. Здесь меня никто не знал, никого особо не интересовал мой прошлый опыт и заслуги, да я не собирался особо распространяться о себе любимом и тем более о своей личной жизни. В университет я пришёл работать, а во всё остальное я своих новых коллег посвящать не собирался. Хотя я на сто процентов был уверен, что они уже давно подняли всю мою подноготную и если они этого не сделали, то мои студенты точно давно всё выяснили и сделали свои выводы.

***

«Да и плевать! Я не рубль, чтобы всем нравиться. Моя задача — учить, а не влюбить в себя целевую аудиторию», — отмахнулся я, направляясь в полюбившееся кафе, когда меня нагнала Теньшова.

— Добрый день, Геннадий Ильич! Вы сегодня никого не замечаете! Я вас с самого универа пытаюсь догнать. — В конце концов, она поравнялась со мной, и мне пришлось притормозить, чтобы она отдышалась.

— Добрый, Татьяна Владимировна! Простите, задумался.

— Проблемы?

Я покачал головой:

— Да нет. Вспомнил своих преподавателей и накрыло.

— Понимаю. Как ваши связки?

— Терпимо.

— Понятно.

— Что именно?

— Вы не из тех, кто ноет.

— Ну не обольщайтесь, — рассмеялся я. — Моя жена постоянно говорит, что я конченый нытик.

— И при этом сама звонит и интересуется, как вы выдержали несколько лекций.

— Уже доложили?

— А как вы думали? — ответила она вопросом на вопрос. — Здесь чужие слова разносятся со скоростью звука. Кстати, у вас завтра всего три лекции. Первые две пары отменены.

— Не понял, — я искренне изумился и вновь притормозил. На этот раз перед дверями кафе. — С какой радости?

— Вы же не пойдёте за себя просить? — Теньшова вошла в открытую мной дверь. — Благодарю.

Я последовал за ней:

— Даже не собирался.

— Связки постепенно привыкнут, но вы сразу такую нагрузку дали.

— Не я, а мне навязали. Особого выбора не было. Спасибо, Татьяна Владимировна, за участие, но, пожалуйста, в следующий раз не сто́ит этого делать.

— Неловко себя чувствуете?

— Прежде всего неловко за вас. Вы подставляетесь, становясь мишенью для сплетен.

Мне действительно было не по себе. Я вовсе не хотел, чтобы Теньшова, если можно, так сказать, сталкивала меня лбами к профессурой, вписываясь за меня.

— Приятно, что вы так думаете. Но не переживайте, для меня это сущий пустяк.

— Не думаю, что разговор с Борисовым был приятным. Вы же с ним говорили? — я интуитивно понимал, что Теньшова беседовала по мою душу именно с этим малоприятным субъектом.

— Он мне должен. Пришло время отдавать долги.

— Но он должен вам, — акцентировал я, — а говорили вы о обо мне. Как бы сплетни не пошли именно от Борисова.

— Вы боитесь?

Я хмыкнул и пожал плечами:

— Мне всё равно. Я понимаю лишь одно: кому надо уже начали говорить. Я думаю о вас.

— Где ваш мужской эгоизм?

— Никогда не страдал подобным. Думаете, зря?

— Думаю, жене вашей повезло.

Я вопросительно поднял бровь, но не успел ничего ответить, как она быстро переключилась:

— Вы что же, обедать не собираетесь?

«Вот же женщины! И их постоянная опека. Как будто я сам не смогу разобраться со своим желудком!» — мысленно возмутился я, но вслух произнёс:

— Что-то не хочется. Думаю, салата и отбивной будет достаточно.

— Ну если только отбивной, — Теньшова улыбнулась и, приняв моё предложение пройти на кассу первой, приложила карточку к терминалу.

Мы устроились за столиком почти у выхода из кафе — других мест просто не было. Перебрасываясь пустыми фразами, быстро расправились с нашей едой. Возможно, я отвечал на вопросы Татьяны Владимировны невпопад, потому что мыслями я был уже даже не на лекциях, а в Склифе, рядом со своей женой. Подспудно меня терзал вопрос, что могло произойти такого, что Ира позвонила сама, игнорируя на нашу договорённость сначала писать сообщения. Ведь я мог быть на лекции и просто не ответить на её звонок. И ещё меня беспокоил её голос. Чем больше я об этом думал, тем больше понимал, что мне не показалось. В Склифе действительно что-то происходило. Но узнать об этом я мог минимум часа через четыре.