КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ОБОЖАЕМЫЙ ДОЦЕНТ

***

Жорка, не привыкший к моим столь длительным отсутствиям последнее время, радостно затявкал, как только я подошёл к двери нашей квартиры. После того как я исхитрился её открыть, собака буквально накинулась на меня, радостно виляя своей метёлкой и стараясь дотянуться до моего лица, чтобы меня поцеловать, а точнее, обслюнявить щёки и нос. Руки были заняты пакетами и сумкой, и отогнать бестолковое любвеобильное создание было той ещё проблемой.

— Будешь так скакать, гулять не пойдём, и Ира тебя накажет за испорченный костюм, — пригрозил я белому шерстяному облаку и, похоже, только эти угрозы и упоминание о его любимой хозяйке угомонили Жорика.

Разобравшись с пакетами, я вздохнул, глядя на солидную стопку медицинской литературы, и подумал, что мне целую неделю придётся до самой ночи корпеть над учебниками, вспоминая азы хирургии.

Тем временем Жорка притащил поводок и не прозрачно намекнул, что нам пора выдвигаться на прогулку. Недолго думая, я схватил блокнот, первый попавшийся под руку учебник хирургии и, пристегнув поводок, принесённый нашим питомцем, отправился с Джорджем на прогулку. Я даже не стал переодеваться, чтобы хоть как-то сэкономить своё время. Прогулка была в короткой.

«Прости, дружок, но мне сегодня не до затяжных выгулов с тобой по лесопарковой полосе. У меня дел выше горла. И ты мне не поможешь, только мешать будешь. А ещё вечерком тебя надо опять вывести, потому что с Иры сегодня взять будет нечего. Неизвестно, когда она вернётся и как будет себя чувствовать. Наверняка, нервы комиссией скрутят до основания», — вздохнул я, шагая по знакомому маршруту и размышляя о том, что жена сегодня может сорваться и на меня. И её можно понять.

Больше всего в своей профессии я ненавидел все эти проверки: прокурорские, роспотребнадзоровские, министерские и ещё чёрт ещё знает какие. Все они выматывали, выбивали из колеи. Когда они проходили, я всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Хотя я понимал, что многолетняя практика давала мне полный карт-бланш действовать по обстоятельствам, а помощь людям в экстремальных ситуациях оказывали вовсе не чиновники, а именно мы, медики. И в этих обстоятельствах нам было не до людей, сидящих в кабинетах и издающих бесконечные приказы и распоряжения. Вы либо спасаете жизнь, либо следуете букве, написанной в какой-то там канцелярской бумаге, от и до. Памятуя об этом, я прекрасно осознавал, что сегодня вечером могу стать громоотводом.

«Ну и ладно. Прорвёмся. Пироженки в помощь», — улыбнулся я про себя и скомандовал Жорке, который уже нацелился забуриться в очередные заросли. — «Вот же неугомонный!»:

— Джордж, домой. На сегодня хватит.

Всем своим видом пёс показал, что недоволен, но мне было не до его обид, меня ждали более важные дела. На мне висел тяжёлым бременем ужин для семьи, подготовка лекций и вечерние посиделки с Егоровой.

Учебник хирургии на прогулке я так и не открыл. Вернее, я его открыл, но начал думать не о предстоящих семи лекциях, а о том, как сейчас в Склифе справляется моя Ирина Алексеевна. Вспомнив, что обещал написать ей, как только вернусь домой, я быстро набрал сообщение с отчётом и, убедившись, что оно благополучно ушло, сунул телефон в карман пиджака.

На ужин я решил особо не заморачиваться и приготовить венгерский гуляш. Конечно, Ира будет недовольна тем, что на ужин говядина, но я исходил из практических соображений. Это блюдо мне казалось оптимальным: много, сытно и без особых стояний у плиты.

***

Ира вернулась домой поздно. К её приходу я успел набросать пару лекций по базе, ещё раз выгулять Жорку, приготовить гуляш и даже начистить свои туфли.

— Привет! — сказал я, выйдя в прихожую, чтобы встретить супругу и по заведённой традиции чмокнуть её в щеку.

Начиная от прикосновения к щеке жены, я уже чувствовал, какое у неё настроение, насколько она устала и как поведёт себя в дальнейшем. Обычно ощущения меня не подводили, хотя бывало, что Ирина Алексеевна могла завестись на пустом месте, это меня очень расстраивало. В такие моменты я на волне раздражения и досады начинал выходить из себя. Когда прилетало за дело, я старался не сопротивляться: виноват — получи и не спорь. Но когда на мне отыгрывались за всех подчинённых Склифа, срывая злость, я был не согласен. Именно этот момент больше всего напрягал меня в последнее время — Ира тащила в дом рабочую атмосферу и руководство Склифа, частенько забывая, что я не её подчинённый, а она не мой работодатель, чтобы снимать с меня стружку, за плохо сделанную работу или нерадивость.

После подобных словесных баталий я чувствовал, что Ирине неловко передо мной, хотя извиняться она не торопилась, и к этому я тоже уже привык. Только когда Егорова подсаживалась ко мне на диван и клала свою голову мне на плечо, я понимал, что не могу на неё долго обижаться или сердиться. Ну вот такая она! Какая есть, такой её и нужно принимать и любить — что я и делал.

Я же тоже был не подарком. Порой мог быть таким занудиной и жутким педантом. Ей тоже приходилось мириться с этим, принимать меня таким, каков я есть. Хотя за столько лет совместной жизни мы не просто притёрлись к друг другу, мы практически стали одним целым. Как говорится, срослись. Она стала моим самым близким и родным человеком. Я просто не представлял свою сегодняшнюю жизнь без неё. Израиль с его прекрасной жизнью остался где-то в параллельной вселенной. И сейчас у меня была только эта жизнь — жизнь еврея, вернувшегося с того света, благодаря молитвам и вере моей жены. Именно поэтому ей по отношению ко мне можно было делать всё, ну или почти всё.

— Привет! — Ирина ответила на мой поцелуй, устало улыбнувшись.

— Устала? — тихо спросил я, забирая из её рук сумку и помогая снять тренч.

Её сил хватило только на короткое: — Угу.

— Давай-ка, переодевайся, в душ и ужинать. Буду тебя кормить, — оповестил я и, удаляясь на кухню, добавил: — У меня уже всё готово.

Но Егорова не направилась ванную комнату, а последовала за мной. Она обняла меня сзади, обвив мою шею руками и прижавшись всем телом, выдохнула, коснувшись моего уха:

— Что бы я без тебя делала?

— Жила, что же ещё! — засмеялся я и, когда объятия на шеи стали чересчур крепкими, взмолился: — Мать, ты меня задушишь! Вот тогда и узнаешь, что будешь делать без меня.

Обнимашки ослабли.

— Ген, ужасно хочу есть! — призналась жена.

— Понял. Живо мыть руки и за стол! — быстро скомандовал я, потому что, если честно, сам был голоден.

Меня похвалили за вкусный ужин, даже не упрекнув за то, что я приготовил говядину.

— Вкусно! — был вердикт жены. Это была лучшая похвала, какую только можно было ожидать от Ирины.

Я тут же предложил добавку, от которой она отказалась.

— Тогда чай? И благодарность? — спросил я, уже направляясь к холодильнику.

Ира недоумённо посмотрела на меня.

— Какая благодарность?

— Моя благодарность за твою настойчивость и терпение, — усмехнулся я, пытаясь напустить ещё больше тумана.

— Ген, я ничего не поняла, но уже жду твою благодарность. — И она подскочила со своего стула, чтобы вновь повиснуть на моей шее и оставить на щеке лёгкий поцелуй.

«Даже так? Неожиданно!».

— Ириш, эта не та благодарность, — улыбнулся я, коснувшись губами кончика её носа. Извлекая коробку с пирожными из холодильника, я торжественно произнёс: — Татам! Благодарность от самого прилично одетого доцента Сеченовки.

— Мои любимые! — Глаза жены загорелись, Ира буквально вырвала коробку из моих рук и начала распаковывать десерт. — Ты не поверишь, я целый день хотела чего-нибудь сладенького! Гена, ты лучший!

— Считай, что я прочитал твои мысли, — пошутил я и, разливая свежезаваренный чай, добавил: — А если серьёзно, спасибо тебе, что настояла на костюме и особенно галстуке. Я хоть и был белой вороной, но летал высоко.

— А ты одевать не хотел! — напомнила жена и откусывая шоколадный эклер и закрывая глаза от удовольствия.

— И у меня сегодня был первый рабочий день! А меня никто не поздравляет! — Я картинно надул губы, изображая из себя обиженку.

Со мной тут же поделились остатками эклера, отчего я не мог отказаться. Тёплые сладкие губы жены впечатались в мой жующий рот.

— С Днём знаний, доцент! Теперь давай рассказывай, как прошёл первый день на новом месте. Мне ужасно интересно.

И она, выбрав из коробки очередное пирожное,(на этот раз выбор пал на шоколадно-апельсиновое чудо), превратилась в слух.

Не вдаваясь в подробности, я рассказал ей о Смирнове, о кураторстве, о группе и о том, что завтра у меня семь лекций. Конечно, я не стал рассказывать ей о Теньшовой и доценте, отделавшись короткой фразой:

— В общем, присматриваюсь. Посмотрю, кто, чем дышит. Прошёл всего один день, пока рано судить о коллективе.

На её вопрос, какой мне показалась группа, я ответил лишь:— Ребята неглупые, но ты же знаешь, только сессия всё покажет.

— А ты не мог отказаться от кураторства? — Ира задала вполне логичный вопрос.

— Ир, ты же понимаешь. Я сейчас не в том положении, чтобы отказываться. Мне нужно имя зарабатывать.

— И значит, ты будешь за всеми подгребать?

— Пока, вероятно, придётся, — пожал я плечами и успел ухватить «Наполеон», на которой нацелилась рука жены. — Но я предупредил, если у меня ничего не получится, то я откажусь от кураторства.

— Ты думаешь, что не получится?

— Думаю, что проблемы точно будут, — честно признался я, допивая чай. — Но я настроен решительно.

— Уже начал закручивать гайки? — припомнив мне начало моего заведывания в Склифе, спросила жена.

— Ну да. Ты же знаешь, как я отношусь к дисциплине.

— Я уже сочувствую твоим студентам, — усмехнулась Ира.

— Не стоит, — произнёс я, поправляя очки: — Посочувствуй лучше мне.

— Тебе я не сочувствую, потому что..., — она сделала многозначительную паузу и наклонилась через стол ближе ко мне. — ... Потому что я тебя обожаю, мой любимый доцент!

— Я начинаю бояться тебя больше, чем своих студентов! — вырвалось у меня, и, глядя на пустую коробку из-под сладостей, я с улыбкой добавил: — Наверное, со сладким сегодня был перебор. Иди в душ, сладенькая.

— Непробиваемый! — язвительно проворчала Ирина и удалилась в ванную комнату, оставив меня наедине с грязной посудой.

***

День, который был переполнен событиями, постепенно угасал, мы оба устали, и засиживаться допоздна было неразумно. Вечер же затягивал в свои мягкие объятия, и сил сопротивляться навалившейся усталости не было. Так как мы считали себя разумными и трезвомыслящими, то нырнули под одеяло относительно рано.

Я долго не мог найти удобную позу, вошкался и крутился, пока Ира не обняла моё плечо и прижавшись к нему щекой, тихо спросила:

— Волнуешься?

— Даже не знаю. Беспокойство какое-то, — скрываться от жены не имело смысла.

— Пройдёт, — заверила она, — начнёшь читать первую лекцию и отпустит.

— Целый вечер обо мне да обо мне. Ты-то как? — наконец спросил я, чувствуя, что Ира весь вечер уходит от темы Склифа, что на неё было не похоже.

— Да, всё, как всегда. Ничего интересного, — она попыталась отмахнуться.

— Как комиссия прошла? — я вновь задал вопрос, чувствуя, что она что-то недоговаривает.

— Да ну её. Как будет, так будет, — супруга попыталась отмахнуться.

— Не понял. Они ещё не закончили?

— Нет. Они будут до 15-го.

— Очуметь! Полмесяца!

Я действительно обалдел от такой информации.

Через две недели у моей Егоровой вновь разовьётся какой-нибудь психоз, бессонница и всё то, что мы уже с ней проходили и что нам удалось более или менее победить. Но сначала всё это победило её, крепко задев ударной волной и меня. Было несладко, скажу я вам. Но сейчас я меньше всего хочу об этом вспоминать. Эти воспоминания слишком болезненны.

Неожиданно я почувствовал на своём плече обжигающую слезу.

— Ириш, ты что..., — меня мгновенно накрыла тревога за жену.

Сердце сжалось. Она тихо всхлипнула.

— Нет, ничего. Нормально всё, — прошептала она, но я мало верил этим словам.

Моя кожа продолжала ощущать слёзы жены. И они говорили куда больше, чем те слова, которыми супруга пыталась меня успокоить.

— Какое нормально, Ир? — я приподнялся на локте и невольно тронул её спину: — Что-то болит? Спина?

— Нет. Не болит. Не переживай, — она погладила мою руку и, сменив тему, поинтересовалась: — А ты гуляш убрал?

— Забыл, — признался я и, заметив, что она хочет встать, твёрдо произнёс: — Лежи, я сам.

— Я Джорджа хотела посмотреть.

В этот момент я мало верил, что она печётся о своём любимце.

— Я посмотрю, — пообещал я, понимая, что, скорее всего, Ира хотела уйти в ванную и вволю порыдать, скрывшись от моего повышенного внимания.

«Что же у нас опять приключилось? Неужели комиссия выбила почву из-под ног. Или опять пытается скрыть, что болит спина? Ирка, Ирка, сложно сказать, что ли?», — я мысленно перебирал возможные причины её слёз, убирая гуляш в холодильник.

— Ген, как там Джордж? — донеслось из спальни.

— Да, спит твой Джордж без задних лап, — отрапортовал я, любуясь на развалившегося Жорку. — Даже похрапывает от удовольствия.

«Чтобы я так жил! А особенно спал, как наш кудряш», — позавидовал я нашему красавчику.

Я вернулся в кровать и вновь начал ворочаться в поисках удобной позы.

— Ну не убегай, — прошептала Ирина и, вновь обняв моё плечо, прильнула к нему губами.

— Да, куда же я от тебя убегу? — пробормотал я, погладив её волосы.

Дыхание жены было ровным, и тепло её тела успокаивало.

— Ген, я по тебе скучаю, — неожиданно произнесла Ирина.

— Ир, давай не сегодня, пожалуйста, — как можно мягче отказал я, понимая, что, возможно, делаю это зря. Но сегодняшний день для нас обоих выдался тяжёлым, да и завтрашний не будет отдыхом на пляжах Бали.

— Ты не понял, — с жаром зашептала она. — Я скучаю по тебе в Склифе. Гена, мне тебя очень не хватает. Я постоянно думаю, как бы ты сделал, чтобы ты сказал. Мне так не хватает тебя на операциях. Когда ты был рядом и торчал все свободные минуты в моём кабинете, клянча кофе и валяясь на диване, меня это злило. А сейчас я так хочу, чтобы ты выпил со мной чашечку кофе, и хотя бы пару минут посидел на диване. Даже если бы ты пришёл и возмутился: «Мать, ты с ума сошла?» Я бы была рада. Но теперь ничего этого нет.

— Ну да, кабинет уже другой. Там просто так кофе не погоняешь.

«Вот оно что, оказывается, происходит! Моя Ирина Алексеевна вдруг поняла, что я был не последняя спица в колесе Склифа. И как теперь я должен на это реагировать? Любишь же ты, Егорова, ставить меня в патовые положения. Хотя не спорю, приятно, что я что-то значу в её жизни».

— Для тебя он всегда открыт, — мягко произнесла она.

— Хорошо, давай я завтра после лекций заеду за тобой. Посижу на диване, выпьем кофе, — предложил я, надеясь, что моё предложение её успокоит, и на этом тема будет закрыта.

— Не надо, у тебя завтра семь лекций. А у меня комиссия, — отказалась она по очевидным причинам.

— Действительно, я забыл про министерских, — признался я и, подумав, выдвинул новое предложение: — Ириш, тогда просто звони мне.

— Что толку тебе звонить, если у тебя лекции..., — начала она, но я её перебил.

— Записывай голосовые, как освобожусь, сразу прослушаю, отвечу.

— Я попробую.

— Ну вот и отлично.

Компромисс был найден. Однако я понимал, что это неокончательный выход из положения. Но пока хотя бы так. И чтобы не усугублять ситуацию, я решил сменить тему.

Отстранившись от жены, я попытался заглянуть в глаза жены и с наивностью ребёнка неожиданно спросил:

— Послушай, мать, а это не ты стянула с комода мою любимую фотографию?

— Это моя любимая фотография, — заметила она, сделав акцент на слове «моя».

В этом она ошибалась. Я тоже любил это фото. Лёшка удачно сфотографировал нас в наш медовый месяц. Помню, мы сидели в сквере на скамейке, и я убеждал свою новоиспечённую жену в необходимости совместного отдыха. Отговорки были предсказуемыми. Но я с настойчивостью барана уверял, что нам нужен совместный отдых от всего того, что с нами произошло за последний год. Лёшка, уставший от нашей бестолковой говорильни, предложил сфотографироваться. Мы, естественно, отказались, но, к счастью, он не стал слушать. И наснимал нас исподтишка. Снимки получились на удивления милыми и семейными. Теперь я благодарен ему, что он нас не послушал. Потому что из меня фотограф ещё тот, как, впрочем, и из Иры. На её снимках у меня постоянно, то открытый рот, то закрытые глаза, а в руках вечный бокал с алкоголем. Глядя на её снимки, можно сделать вывод, что её муж — конченый алкаш.

— Понятно. Наша. Так ты?

— Я.

— И куда она делась? — осторожно поинтересовался я.

— Я её в кабинете на свой стол поставила, — ответила Ирина, и в её голосе я почувствовал некую гордость за содеянное.

— Любуешься, значит, и даже мне ничего не сказала. Вот не стыдно тебе, Егорова? — прокомментировал я, стараясь быть серьёзным.

Ира лишь прыснула, уткнувшись в мою грудь.

— Не поверишь, ужасно стыдно.

— Я заметил. Если бы не спросил, так бы и не сказала. И думал бы я, как наивный дурак, что у нас домовой завёлся, — пошутил я и добавил уже серьёзно: — Надо у Лёшки спросить, осталась ли у него фотография, чтобы распечатать для дома.

— Он не звонил? — Ира прервала мои мысли.

— Нет. Уже почти месяц ни слуху ни духу. И когда только повзрослеет, балбес, — вздохнул я.

— Не ворчи на него. Значит, не может, — она легонько стукнула своим кулачком по моей груди, защищая пасынка.

— Ворчать буду, — буркнул я. — А ты его не защищай. И вообще, мы решили пораньше лечь спать. Легли, называется...

— Ну ты и зануда. Спи, кто тебе не даёт! — её слова прозвучали как упрёк. Ира отвернулась от меня, демонстративно показывая, что обижена.

— Ир... Ир... ну Ириш, — чувствуя себя полным идиотом, я попытался прижать жену к себе, надеясь смягчить ситуацию, и тронул губами её шею, как будто бы не только словами, но и своими прикосновениями искал прощения. — Ну, прости. Я же думаю, что тебе нужно отдыхать.

— Отдыхай, — огрызнулась она.

— Я не могу, — прошептал я и помедлил. — Я не могу, пока ты на меня сердишься.

— Господи, Кривицкий! Я не сержусь. Сказала — спи! — Казалось, она раздражена, но всё же в тоне её голоса проскользнула нотка нежности.

— Докажи!

— Ещё чего? — недовольно пропыхтела она, но я заметил, как уголки её губ слегка изогнулись в улыбке.

Я сделал шаг к примирению, молча дотронулся пальцем до своей щеки, намекая на поцелуй прощения.

— Вымогатель! — она улыбнулась и едва заметно прикоснулась губами моей щеки, обдавая меня своим тёплым дыханием.

Я обнял её и прижал к себе, чувствуя, как её тело отвечает на мои прикосновения. Понимая, что прощён, я жадно прильнул к её губам, предвкушая сладостный момент обладания любимой женщиной. В этот момент она была только моей, и я решительно не собирался её ни с кем делить. Да, иногда я бываю редкостным эгоистом, но кто меня может за это осудить!