рыжий ворон 2

Утро началось с того, что Инфаркт прыгнул на лицо Семёну.

Не специально — он просто разбежался по кровати, зацепился лапой за одеяло, потерял равновесие и приземлился прямо на подушку, впритык к Семёнову носу. Когти царапнули кожу — не больно, но ощутимо.

— Ай, — сказал Семён, просыпаясь. — Инфаркт, ты ненормальный.

Котёнок посмотрел на него невинными глазами, чихнул и спрыгнул на пол.

Варя засмеялась — она уже не спала, лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на эту сцену.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — буркнул Семён, потирая щёку. — Кот меня чуть не ослепил.

— Он тебя любит.

— Это он так любовь проявляет?

— У кошек свои методы.

Боня, который спал у них в ногах, поднял голову, посмотрел на возню, вздохнул и снова лёг. Он был выше этого.

В комнате было светло — московское утро пробивалось сквозь тонкие шторы, рисуя на полу жёлтые полосы. За окном шумел двор — кто-то сигналил, где-то лаяла собака, дети кричали на детской площадке. После тихой Сегежи это казалось оглушительным.

— Громко, — сказала Варя, прислушиваясь.

— Москва, — ответил Семён. — Она не умеет тихо.

Они лежали ещё несколько минут, не вставая. Варя гладила Инфаркта, который вернулся на кровать и устроился у неё на груди. Семён смотрел в потолок и думал о том, что сегодня вечером он поедет в свою квартиру. Один. Без Вари. Без котов.

— Сём, — сказала Варя, будто прочитав его мысли.

— М?

— Ты справишься.

— Я знаю.

— И коты привыкнут.

— Я тоже знаю.

— Но тебе грустно.

Семён повернул голову, посмотрел на неё.

— Грустно, — признался он. — Я привык засыпать с тобой. И просыпаться с тобой.

— Мы будем видеться, — Варя взяла его за руку. — Каждый день. Я буду приезжать к тебе, ты — ко мне. Мы будем гулять по Москве, ходить в кафе, делать вид, что только познакомились.

— Делать вид, — горько усмехнулся Семён.

— Это игра. Мы умеем играть.

— Не умеем.

— Научимся.

Он не ответил. Просто сжал её пальцы.

---

Позавтракали на скорую руку — кофе, бутерброды, кошачий корм. Варя стояла у плиты, жарила яичницу, Семён сидел за столом, гладил Боню, который наконец снизошёл до того, чтобы посидеть на коленях.

— Сём, — сказала Варя, не оборачиваясь.

— Что?

— Когда ты уедешь, я должна буду объяснить котам, что ты теперь не с нами.

— Объяснишь.

— Как?

— Скажешь: «Папа уехал на работу, но скоро вернётся».

— Они не дети.

— А как ты собираешься им объяснять?

Варя задумалась. Повернулась с лопаткой в руке.

— Скажу, что он пошёл за кормом. И что это очень долго.

— Они не поверят.

— Они коты. Они поверят в любую ложь, если она связана с едой.

Семён усмехнулся. Варя улыбнулась. Но улыбки были грустными.

Они собрались — недолго, потому что вещи ещё лежали в сумках. Семён надел куртку, взял рюкзак, повернулся к Варе.

— Ну, — сказал он. — Я пошёл.

— Иди, — она подошла, обняла. — Ты адрес запомнил?

— Запомнил.

— Позвони, когда доедешь.

— Позвоню.

— И котов поцелуй за меня.

— Поцелую.

Он поцеловал её — быстро, коротко, потому что знал: если затянуть, будет тяжелее уходить. Погладил Боню, потрепал Инфаркта по голове и вышел в коридор.

Дверь закрылась.

Варя осталась стоять в прихожей, смотрела на закрытую дверь и слушала тишину.

— Ну что, коты, — сказала она, оборачиваясь. — Теперь мы тут одни.

Коты молчали. Инфаркт сидел на подоконнике и смотрел в окно — будто проверял, куда ушёл Семён. Боня лёг на диван и закрыл глаза.

---

Девятиэтажная панелька, где Семён снял квартиру, стояла в глубине двора, окружённая такими же серыми, одинаковыми, как сёстры-близнецы, домами. Двор был заставлен машинами, местами — старыми, местами — почти новыми, но все одинаково припорошены февральской слякотью. На детской площадке — качели без одной цепи, песочница с замерзшим песком. У подъезда — лавочка. На лавочке — бабушки.

Две. Семён насчитал две.

Он вышел из такси, огляделся. Вдохнул воздух — пахло бензином, мокрым снегом и ещё чем-то, от чего заныло в груди. Чем-то родным. Советским. Скучным.

Бабушки замолчали, когда он подошёл к подъезду. Смотрели. Одна — в пуховом платке, другая — в вязаной шапке с помпоном. Семён вежливо кивнул.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила та, что в платке. Голос подозрительный.

— Здрасте, — сказала та, что в шапке. Голос тоже подозрительный, но чуть дружелюбнее.

Семён прошёл мимо, открыл дверь подъезда, скрылся внутри. Бабушки переглянулись.

— Новый? — спросила одна.

— Новый, — подтвердила другая.

— Квартиру, что ли, снял?

— На что же ещё.

— Молодой. А вещей — один рюкзак.

— Может, беженец.

— Из каких таких беженцев?

— А я знаю? Сейчас их много.

— Не похож на беженца. Одет нормально.

— Одет — да. Но лицо какое-то... задумчивое.

— Задумчивые все теперь.

Разговор стих. Бабушки смотрели на дверь подъезда, как два сыча на дупло.

---

Квартира оказалась на четвёртом этаже. Обычная однушка — узкий коридор, кухня с окном во двор, комната с балконом. Обои в цветочек, которые клеили, наверное, ещё в прошлом веке, скрипучий пол, старый диван, который пах кошкой — хотя кошки здесь, кажется, не было.

Семён скинул куртку, прошёлся, огляделся. Поставил рюкзак на пол. Открыл окно — впустить свежий воздух. За окном — всё тот же двор, те же бабушки, та же слякоть.

— Ну здравствуй, — сказал он пустой квартире.

Квартира не ответила.

Он начал разбирать вещи — немного, только самое нужное. Зарядку, ноутбук, пару футболок, зубную щётку. Всё остальное осталось в сумке — завтра, или послезавтра, или когда будет настроение.

Соседей не было слышно. Зато было слышно, как за стеной кто-то играет на пианино — плохо, с фальшивыми нотами, но старательно.

Семён лёг на диван, закрыл глаза.

— Скучаешь? — спросил он сам себя.

— Да, — ответил он сам себе.

---

Новость о том, что в подъезде поселился молодой человек, разнеслась к вечеру.

Семён не знал, какими путями — может, бабушки, может, соседка сверху, может, кто-то из жильцов видел, как он заходил. Но когда он вышел в местный ларёк за продуктами — купить хлеб, молоко и что-нибудь к чаю, — у подъезда его уже ждали.

Три бабушки. На лавочке. Тесно прижавшись друг к другу, как три воробья на проводе.

— Молодой человек, — окликнула та, что в платке. — А можно вас спросить?

Семён остановился. В руках — пакет с продуктами. В голове — желание пройти мимо и сделать вид, что не слышал. Но бабушки смотрели так, что не пройти было невозможно.

— Здравствуйте, — сказал он вежливо.

— Здравствуйте-здравствуйте, — закивала вторая. — Вы, говорят, в квартире на четвертом поселились?

— Да, — кивнул Семён.

— А откуда вы?

— Издалека.

— Издалека — это откуда? — прищурилась третья.

— Из Карелии, — сказал Семён, понимая, что врать бесполезно.

— Из Карелии! — переглянулись бабушки. — Это ж где Белое море?

— Где-то там.

— А чего ж вы к нам? В Москву-то?

— По работе, — коротко ответил Семён.

— А кем работаете? — не отставала первая.

Семен сразу понял, что если он ответит им, что приехал сниматься в битве экстрасенсов,  то его сочтут за сумашедшего. Поэтому ответил по простому и понятному для их возраста.

— Репетитором. Биологию преподаю.

— Учитель, значит, — протянула вторая. — Хорошая профессия. Только денег мало.

Семён промолчал. Бабушки замолчали. Смотрели на него. Оценивали. Семён чувствовал себя экспонатом в краеведческом музее.

— А семья у вас есть? — спросила третья, самая любопытная. — Жена, дети?

Семён замер.

В голове промелькнуло: Варя. Рыжие волосы. Утренняя яичница. Коты на кровати. Он чуть не сказал «да». Потому что правда была «да». Но он вспомнил их разговор. Притворство. Скрывать. Не говорить. И вовремя затормозил.

— Нет, — сказал он. — Жены нет.

— А девушка? — не сдавалась бабушка.

— И девушки нет. Я один.

Бабушки переглянулись. Семён видел, что они не очень поверили. Но переспрашивать не стали.

— Ну, бывает, — сказала первая, та, что в платке. — Молодёжь теперь не спешит. А зря.

— Семья — это важно, — добавила вторая. — Особенно в Москве. Здесь один пропадёшь.

— Я не пропаду, — Семён вежливо улыбнулся, хотя улыбка вышла натянутой. — Спасибо за беспокойство.

Он уже взялся за ручку двери, когда услышал вдогонку:

— А кота не хотите? У нас соседка котят раздаёт, рыженькие такие, ласковые...

— Спасибо, но у меня аллергия, — соврал Семён и шагнул в подъезд.

Бабушки остались на лавочке. Их голоса доносились сквозь дверь — приглушённые, но различимые.

— «Нет», говорит. А сам уши красные.

— Красные — это от мороза.

— Какой мороз? Плюс два всего.

— А уши всё равно красные.

— Значит, врёт парнишка.

Семён поднялся к себе, закрыл дверь, прислонился спиной к косяку.

— Ну и день, — сказал он в пустоту.

Пианино за стеной опять заиграло — ту же фальшивую мелодию. Где-то лаяла собака. Телефон пиликнул — сообщение от Вари.

«Добрался? Как квартира? Коты скучают. Инфаркт обыскал всю квартиру, не нашёл тебя, сидит теперь на подоконнике, смотрит в окно, ищет тебя. Боня делает вид, что ему всё равно, но я вижу — он тоже ждёт.»

Семён улыбнулся. Написал в ответ:

«Добрался. Квартира как квартира. Бабушки на лавочке уже всё про меня знают. Сказал, что жены нет. Чуть не проболтался.»

Ответ пришёл через минуту:

«Умница. Скучаю. Коты тебя целуют. Я тебя тоже. Завтра приеду?»

«Приезжай. Буду ждать.»

Он убрал телефон, прошёл в комнату, лёг на диван. За окном темнело — московский вечер опускался на двор, на серые панельки, на бабушек, которые всё ещё сидели на лавочке.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — сказал Семён.

Новая жизнь не ответила. Только пианино за стеной смолкло.