рыжий ворон 2

Неделя в Сегеже пролетела как один длинный, сумеречный день.

Вставали они затемно — в девять утра за окном было ещё темно, и Семён поставил будильник на восемь, потому что иначе они рисковали проспать полдня. Варя вставала тяжело, пила кофе (тот самый, который привезли с собой из Питера, потому что в местном магазине продавался только растворимый, и Варя сказала, что лучше будет пить кипяток, чем это), а потом они расходились по своим делам.

Семён обустроил себе рабочий уголок в комнате. Письменный стол, ноутбук, наушники — и можно проводить онлайн-уроки. Первые ученики появились ещё в Питере, двое — старшеклассники, которым нужна была биология для поступления. Потом добавился ещё один, потом ещё. К концу недели у Семёна было уже пять человек, и он составлял расписание так, чтобы занятия не накладывались друг на друга.

— Ты молодец, — сказала Варя, глядя, как он распечатывает какие-то таблицы.

— Я просто делаю свою работу.

— Ты делаешь больше, чем просто работу. Ты нас кормишь.

— Мы кормим друг друга, — поправил он. — Ты ещё не устроилась.

— Устроюсь, — Варя говорила уверенно, хотя внутри всё сжималось от неизвестности.

Она написала тёте Гале — той самой главной медсестре, которую знала с детства. Нашла её номер через старых знакомых, набрала сообщение, долго стирала, переписывала, снова стирала. В итоге отправила короткое: «Здравствуйте, тётя Галя. Это Варя Петрович. Я вернулась в Сегежу. Не могла бы вы мне помочь с работой?»

Ответ пришёл через три часа.

«Варенька! Какими судьбами? Приходи завтра в больницу, поговорим. Главный корпус, второй этаж, кабинет 204. К 10 утра».

Варя перечитала сообщение пять раз, потом показала Семёну.

— Ну что, — сказал он. — Поздравляю. Ты почти на месте.

— Не сглазь, — попросила Варя.

— Не сглажу.

---

Боня тем временем вёл себя странно.

Это заметили не сразу — сначала списали на стресс от переезда. Кот меньше ел, больше спал, а когда не спал, сидел на подоконнике и смотрел в одну точку. Иногда, среди ночи, он начинал ходить по квартире — медленно, от угла к углу, будто искал что-то, что не мог найти.

— Может, он заболел? — спросил Семён на пятый день.

— Не знаю, — Варя наблюдала за котом, который сидел посреди коридора и смотрел на стену. — Он ест нормально. Ну, почти нормально. И в туалет ходит. Просто... грустный.

— Коты не грустят.

— Ещё как грустят. Просто ты не замечал.

Семён хотел возразить, но вспомнил, как Боня после их свадьбы обижался целую неделю и спал только на подоконнике спиной к комнате. Может, коты действительно умели грустить.

— Привыкнет, — сказал он, скорее для себя, чем для Вари.

— Привыкнет, — повторила она, но в голосе не было уверенности.

---

Варя сходила в больницу.

Тётя Галя оказалась всё той же — невысокой, круглолицей женщиной лет пятидесяти, с быстрыми руками и цепким взглядом. Она узнала Варю сразу, хотя та изменилась — выросла, повзрослела, стала другой.

— Варька! — воскликнула тётя Галя, вставая из-за стола. — Ну иди сюда, дай посмотрю!

Варя подошла, позволила себя обнять, похлопать по плечам.

— Тонкая какая, — сказала тётя Галя. — В Питере не кормили, что ли?

— Кормили, — улыбнулась Варя. — Я такая.

— Такая, — повторила тётя Галя. — Ну, рассказывай. Когда вернулась? Зачем? С кем?

Варя рассказала коротко — про мужа, про переезд, про то, что хочет работать по специальности. Тётя Галя слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Практичные. Опытные.

— Медсестрой хочешь? — спросила она.

— Да.

— Диплом есть?

— Есть.

— Руки не дрожат?

— Не дрожат, — Варя показала руки — спокойные, твёрдые. Тётя Галя кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Поговорю с главврачом. У нас тут одна девочка в декрет собралась, место освобождается. Терапевтическое отделение. Работа не пыльная, но и не сахар. Зарплата маленькая, ты уж не обессудь.

— Я согласна, — сказала Варя, не раздумывая.

— И не надоело тебе? Из Питера сюда, на такую зарплату?

— Не надоело. Надо.

Тётя Галя посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Когда-то она знала Варю маленькой, нервной девочкой с дёргающейся головой и странными, слишком взрослыми глазами. Та девочка исчезла. Перед ней стояла взрослая девушка. Усталая, но живая.

— Ладно, — сказала тётя Галя. — Как, что будет известно – позвоню. Иди.

Варя вышла из кабинета, прислонилась спиной к стене в коридоре и выдохнула. Получилось. Кажется.

---

Кладбище находилось на окраине города, за старым заводом и полем, которое летом, наверное, зарастало высокой травой. Сейчас оно было белым, ровным, и только кресты и оградки торчали из снега чёрными, угловатыми тенями.

Варя пришла сюда в субботу, когда Семён проводил очередной онлайн-урок, а Боня спал, свернувшись калачиком на диване.

Она не была здесь пять лет.

Последний раз — перед самым отъездом в Питер, когда пришла проститься. С кем? С Кехно? С собой? Она не знала. Тогда было холодно, как сейчас, и снег скрипел под ногами так же громко. А внутри было пусто и страшно.

Теперь пустоты не было.

Теперь внутри неё сидел Кехно и ёрзал от нетерпения, как пёс, который почуял родной запах после долгой разлуки.

— Ну что, — сказала Варя вслух, оглядываясь. — Пришли.

Кехно не ответил словами — он редко говорил словами. Он ответил чувством. Теплом, которое разлилось по груди, будто кто-то включил печку внутри. И лёгким, едва заметным тиком — голова дёрнулась вправо и тут же вернулась на место.

Варя усмехнулась.

— Нравится тебе здесь, да?

Кехно был рад. Она чувствовала это кожей, костями, каждой клеткой. Здесь, среди старых могил, среди тишины и снега, он наконец мог дышать полной грудью. В Питере ему было тесно. А здесь — его земля. Его лес. Его небо.

Варя прошла к дальнему краю кладбища, где старые захоронения почти сравнялись с землёй. Здесь когда-то стояла маленькая часовня — она развалилась ещё до её рождения, остался только фундамент, заросший мхом и травой. Летом сюда почти никто не ходил — слишком далеко, слишком неудобно. Зимой — тем более.

Но Варя знала это место.

Она садилась здесь подростком, когда хотела побыть одна. Когда мама не понимала, когда в школе дразнили, когда Кехно орал в голове так, что хотелось выть. Здесь, на этом фундаменте, она научилась его слушать. Здесь она впервые сказала ему «тихо», и он послушался.

Теперь она стояла на том же месте, смотрела на снег, который медленно падал с неба, и чувствовала, как внутри разливается покой.

— Скучал? — спросила Варя.

Кехно не ответил. Вместо этого голова дёрнулась ещё раз — не больно, скорее ласково, как будто кто-то большой и невидимый погладил её по макушке.

Варя улыбнулась.

— Я тоже скучала.

Она постояла ещё немного. Потом развернулась и пошла обратно — через сугробы, мимо старых крестов, мимо заснеженного поля, к огням города.

Дома её ждал Семён. Боня — на подоконнике, снова в той же странной позе, смотря в одну точку. И чайник, который она поставила перед уходом и забыла выключить.

— Варь, у нас вода кипела полчаса, — сказал Семён, когда она зашла. — Хорошо, что я услышал.

— Прости, — она стянула шапку, бросила на тумбочку. — Задумалась.

— Где была?

— На кладбище.

Семён посмотрел на неё внимательно.

— На кладбище?

— Там хорошо, — она скинула ботинки, прошутся на кухню, налила себе чаю — из того самого чайника, который забыла выключить. — Кехно рад. Он там чувствует себя как дома.

Она села за стол, обхватила кружку ладонями. Семён сел напротив.

— Ты часто туда будешь ходить?

— Не знаю, — честно ответила Варя. — Наверное, да. Ему нужно. И мне.

Семён кивнул. Не спросил «Зачем?». Не сказал «Осторожнее». Он просто принял это как данность — как то, что Варя иногда уходит туда, где ей дышится легче.

— Возвращайся вовремя, — сказал он вместо всего остального. — Чайник долго не кипяти.

— Хорошо, —  Варя усмехнулась.

За окном темнело. Короткий карельский день уступал место длинной, холодной ночи.

А впереди была работа, новые привычки, и кошка, которая всё ещё не понимала, почему её подоконник такой холодный.