рыжий ворон 2

Вещи они так и не разобрали до конца.

Чемоданы стояли в прихожей, коробки с книгами громоздились у стены в комнате, пакеты с одеждой валялись на диване — их предполагалось разложить по шкафу, но руки дошли только до того, чтобы открыть дверцу и уставиться внутрь с немым вопросом «и куда это всё?».

Боня, осмотрев новое жильё, вынес вердикт: недоволен.

Он выразил это тем, что обошёл все углы, чихнул на пыльный подоконник, забрался на стул, посидел там минуту, слез, снова забрался, снова слез, а потом лёг на пол посреди кухни и уставился в потолок с видом глубокой философской скорби.

— Ему не нравится, — сказала Варя, глядя на кота.

— Ему никогда ничего не нравится, — ответил Семён. — Он принципиальный.

— Ты тоже принципиальный.

— Я — другой принципиальности.

Варя усмехнулась, но спорить не стала.

Стемнело рано — в четыре часа за окном уже было темно, хоть глаз выколи. Фонари во дворе горели через один, и свет от них падал на снег бледными, жёлтыми пятнами. На кухне было тепло — батареи топили так, что можно было задохнуться, но Варя всё равно надела шерстяные носки и Семёнова худи, потому что привыкла мёрзнуть в Питере, и организм пока не понял, что здесь отопление лучше.

Они сидели за столом, пили чай. Боня на соседнем стуле спал, свернувшись калачиком, и время от времени вздыхал во сне — будто переживал, что его подоконник оказался слишком холодным для королевских лап.

— Сём, — сказала Варя, обхватывая кружку ладонями.

— М?

— Ты как? Привыкаешь?

Он задумался.

— Ещё нет, — честно ответил. — В Питере я уже знал, где магазин, где аптека, куда ходить, если захочется нормального кофе. А здесь...

Она хотела улыбнуться, но улыбка вышла какой-то невесёлой.

— Я тоже ещё не привыкла, — призналась она. — Думала, приеду — и сразу станет легче. Как дверь откроется, и всё. А тут — такая же кухня, такие же стены, такой же чай. Только за окном снег другой.

— Чем другой?

— Не знаю. Белее, что ли. И тишина. В Питере даже ночём что-то шумит. А здесь — ничего. Только батарея иногда стучит.

Они помолчали. Боня во сне дёрнул лапой и засопел громче.

— Варь, — Семён поставил кружку. — А что ты говорила насчёт работы? Медсестрой?

— Да, — она оживилась чуть-чуть. — Тут есть больница. Районная. Я ещё когда уезжала, знала там главную медсестру, тётю Галю. Она меня с детства знает. Если она ещё работает, может, подкинет что-нибудь. Или в поликлинике. Или в фельдшерском пункте за городом — там всегда требуются.

— Ты хочешь в фельдшерский пункт за городом?

— Хочу работать, Сём, где возьмут. Не до жиру, как говорится.

Он кивнул. Варя всегда была практичной в вещах, которые не касались магии и кошачьих капризов. Работа, деньги, быт — здесь она включала режим взрослого человека без лишних эмоций.

— Я найду, — сказала она увереннее. — А ты?

— Я уже нашёл. Онлайн-репетиторство. Биология, химия, немного английского. Первые ученики уже есть, я их ещё в Питере нашёл. На первое время хватит.

— Мы справимся, — сказала Варя. Не спросила — утвердила.

— Справимся, — согласился Семён.

---

Чай остыл. Варя встала, подошла к плите, чтобы вскипятить ещё. Семён смотрел на её спину, на рыжие волосы, на худи, которое было ему велико, а ей — так тем более.

Он хотел спросить об этом уже несколько недель. С того самого момента, как она сказала: «К маме не поедем». Вопрос висел в воздухе, как тот самый снег за окном — белый, холодный, неизбежный.

— Варь, — сказал он.

Она обернулась с чайником в руке.

— Почему мы не поехали к твоей маме?

Варя замерла.

На секунду ей показалось, что время остановилось. Чайник закипал, батарея стучала, Боня сопел — но всё это было где-то далеко. А здесь, на кухне, была только она, его вопрос и тишина, которая становилась тяжелее с каждой секундой.

Она поставила чайник на плиту. Не выключила. Пусть кипит.

— Она считает меня сумасшедшей, — сказала Варя, не оборачиваясь.

Семён ждал.

— Когда я была маленькая, Кехно заговорил со мной первый раз. Я тогда испугалась, конечно. Побежала к маме, рассказала. Думала, она защитит. А она... — Варя замолчала, сжала край столешницы. — Она сказала, что я выдумываю. Что у меня слишком богатое воображение. Что надо больше гулять и меньше читать страшных сказок.

— А потом?

— Потом он заговорил снова. И снова. И я уже не могла притворяться, что его нет. У меня начались эти... ну, ты знаешь. Тики. Я не могла их контролировать, особенно когда Кехно злился. Мама отвела меня к врачу.

Варя усмехнулась — горько, без радости.

— Врач сказал, что это нервный тик, прописал успокоительное. Я пила эти таблетки год. Кехно заткнулся, но я тоже стала как овощ — ничего не чувствовала, не хотела, не думала. А потом я перестала их пить. И он вернулся.

— И мама...

— Мама сказала, что я не хочу лечиться. Что я сама виновата. Что у дочери психиатра, а она стесняется глаза людям показать.

Варя повернулась к нему. Глаза у неё были сухие — она давно выплакала эти слёзы, ещё подростком, на холодной кухне, в такой же вечер, когда снег за окном казался белее, чем где-либо.

— Я копила деньги с четырнадцати лет, — сказала она. — Подработки, что могла: раздавала листовки, помогала в магазине, летом на почте. К семнадцати у меня была сумма, которой хватило на билет до Питера и на первый месяц в общаге.

— Ты уехала одна? — тихо спросил Семён.

— Да. Собрала рюкзак, взяла документы, Кехно внутри — и на поезд. Мама даже не вышла меня провожать. Сказала: «Поживёшь — поймёшь, что я была права. Вернёшься».

— Ты не вернулась.

— Я не вернулась, — кивнула Варя. — И не звонила. И она не звонила. Первое время я ждала. Думала — может, образумится, позвонит, спросит, как я, где я, жива ли. А она... нет.

— Ни разу?

— За все годы — раз пять. Первый раз — когда я поступила, чтобы сказать, что она не может мне помочь с оплатой. Второй — когда у меня день рождения был, просто «С днём рождения, дочка» и сбросила. Потом ещё пару раз. А последний год — ничего.

Варя подошла к столу, села напротив Семёна. Боня, разбуженный её движением, приоткрыл один глаз, убедился, что ничего опасного не происходит, и снова закрыл.

— Она не знает, что я вышла замуж, — сказала Варя. — Не знает, что ты есть. Не знает, что мы приехали. Я ей не говорила.

— Почему?

— Потому что она решила, что я сумасшедшая, когда мне было тринадцать. Не звонила, когда мне было семнадцать. А сейчас она не знает, жива ли я вообще. Сначала мне было обидно, потом больно, а теперь — никак. Просто пусто.

Она помолчала, сцепила пальцы на столе.

— Может, когда-нибудь я скажу. Но сейчас — нет. Сейчас я не хочу, чтобы она смотрела на меня тем взглядом. Не хочу слышать, что я больная. Не хочу доказывать, что я нормальная.

Семён слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов.

А потом протянул руку через стол и накрыл её ладони своими.

— Ты нормальная, — сказал он. — Ты самая нормальная из всех, кого я знаю. У тебя есть Кехно — у других есть кредиты и ипотека. Ты хотя бы понимаешь, чей голос в голове.

Варя посмотрела на него. Уголки её губ дрогнули.

— Ты смешной, — сказала она.

— Я серьёзный.

— Ты серьёзно смешной.

Она переплела свои пальцы с его, сжала.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Что не спрашиваешь, как другие. Что принимаешь. Что со мной.

— А куда я денусь? — усмехнулся Семён. — Ты меня кофе облила в первый день, привязала к себе. Теперь не отвяжешься.

— Это было нечестно.

— Это была магия.

— Магия любви, — Варя усмехнулась. — Я сама не ожидала, что так хорошо получится.

Она встала, выключила наконец свистевший чайник, налила свежего чаю в обе кружки. Села обратно, но уже не напротив — рядом, придвинув стул вплотную.

— Сём, — сказала она, прижимаясь плечом к его плечу.

— М?

— Ты не жалеешь, что поехал со мной?

— Нет.

— Даже сейчас? В чужом городе, где нет нормального кофе, в съёмной квартире, где Боня недоволен, а соседи, наверное, пьют по вечерам?

— Даже сейчас, — сказал Семён. — Потому что я с тобой. А где — неважно.

Варя уткнулась носом в его плечо, замерла. Так они сидели долго — пока чай не остыл, пока Боня не проснулся окончательно и не потребовал еды громким, требовательным «Мряу!».

— Идём, — сказала Варя, вставая. — Кормить твоего тирана.

— Он не мой, он наш.

— Он наш только когда голодный.

Семён усмехнулся и пошёл за ней к холодильнику.

За окном падал снег. В чужом городе, в чужой квартире, с котом, который ещё не понял, что это теперь его дом, и с девушкой, которая наконец начала говорить о том, что молчала годами.

Было холодно. Было страшно. Было неизвестно, что будет дальше.

Но они были вместе.

И это было главное.