рыжий ворон 2

Середина ноября ударила морозом неожиданно — ещё вчера в Питере моросил обычный осенний дождь, а сегодня утром Семён выглянул в окно и увидел белую пелену, укрывшую двор. Снег лежал на крышах машин, на голых ветках тополей, на подоконнике, где Боня сидел с видом глубоко оскорблённого монарха, чьи владения захватили чужаки.

— Он тает, — сказала Варя, подходя сзади и кладя подбородок ему на плечо. — Снег. Растает к обеду.

— Мы уедем до обеда, — напомнил Семён.

— Точно. До обеда.

В её голосе не было грусти. Не было и радости. Только спокойная решимость — такая бывает у людей, которые уже приняли решение и теперь просто делают то, что должны.

Квартира напоминала поле боя.

Вещи были разбросаны по всем комнатам — не в хаосе, нет, Семён не позволял себе хаоса даже в самые трудные времена. Всё было рассортировано: стопки одежды на диване (то, что едет с ними), коробки с книгами у стены (то, что остаётся у Кристины до лучших времён), пакеты с обувью в прихожей (туда же, к Кристине). Боня, который в последние дни чувствовал, что происходит что-то неладное, ходил за ними хвостом и требовательно мяукал каждые полчаса — на всякий случай, чтобы не забыли его покормить.

— Бонь, мы тебя не бросим, — сказала Варя, наклоняясь к коту. — Ты едешь с нами. В переноске.

Боня посмотрел на неё таким взглядом, будто она предложила ему прогуляться до ветеринарной клиники пешком по колено в снегу.

— Он не любит переноску, — заметил Семён.

— А кто её любит?

— Кошки-экстремалы.

— Таких не бывает.

Варя вздохнула, заклеила очередную коробку скотчем и села прямо на пол, посреди этого вокзального хаоса.

— Сём, — сказала она. — А мы правильно делаем?

Семён оторвался от списка вещей и посмотрел на неё. Он составлял список, потому что без списка Семён не мог даже в магазин за хлебом.

— Ты о чём?

— О переезде. О том, что бросаем здесь всё. Друзей, работу, привычную жизнь.

— Это не было привычной жизнью для тебя, — мягко сказал Семён. — Ты сама говорила. Что задыхаешься.

— Говорила, — кивнула Варя. — Но теперь, когда чемоданы собраны, я вдруг подумала: а вдруг там будет так же? Вдруг я и там задохнусь? И тогда что? Снова собирать вещи? Снова уезжать?

Он подошёл, сел рядом на пол — неловко, по-стариковски, потому что пол был холодный, а Семён не привык сидеть на полу с тех пор, как закончил общагу.

— Тогда мы соберём вещи снова, — сказал он. — И уедем снова. Или вернёмся. Или поедем в другое место. Я не знаю, Варь. Я не могу обещать, что в Карелии будет лучше. Я могу обещать только, что буду рядом.

Варя смотрела на него. На его серьёзное лицо, на морщинку между бровями, которая появлялась, когда он о чём-то сильно думал. На то, как он сидит на холодном полу, хотя мог бы стоять — и даже не жалуется.

— Ты мой хороший, — сказала она.

— Знаю, — усмехнулся он. — Вставай. Надо Боню ловить, а то он опять под диван забился.

Боня действительно забился под диван — глубоко, в самый дальний угол, откуда его можно было выманить только открытой банкой тунца.

Варя стояла на четвереньках, трясла банкой и уговаривала кота:

— Боня, выходи. Это не навсегда. Это просто поездка. Мы вернёмся. Ну, не в эту квартиру, но в Питер. Когда-нибудь. Боня!

Кот молчал.

— Он нас ненавидит, — констатировала Варя, вылезая из-под дивана с испачканными пылью коленями.

— Он нас не ненавидит, — возразил Семён. — Он нас презирает. Это разные вещи.

— Помог.

---

Чемоданы были собраны к обеду.

Три большие сумки, рюкзак с документами и ноутбуком, переноска с Боней, который после получасовой борьбы всё-таки был водворён внутрь и теперь сидел там с видом политического заключённого.

— Я позвоню Крис, — сказала Варя, доставая телефон. — Пусть приходят прощаться.

Кристина пришла через полчаса — заплаканная, хотя уверяла, что это аллергия.

— На что? — спросил Семён.

— На переезды. Очень аллергенное мероприятие.

Она обняла Варю так крепко, что та охнула.

— Ты будешь звонить каждую неделю, — сказала Кристина в её плечо. — Каждую неделю! И присылать фото. И видео. И голосовые. И вообще, мы будем на связи круглосуточно.

— Хорошо, хорошо, — засмеялась Варя, пытаясь отдышаться.

— И если вам там будет плохо — сразу назад. Я вас приму. Даже с котом.

Лёха, который пришёл следом, был непривычно тихим. Он стоял в дверях, засунув руки в карманы, и смотрел на Семёна с выражением, которое тот видел только раз — когда они прощались в Москве, перед его отъездом в Питер.

— Ну что, Лесков, — сказал Лёха. — Опять ты уезжаешь.

— Опять, — согласился Семён.

— А я остаюсь.

— Ты остаёшься. У тебя здесь жена, работа, жизнь.

— А у тебя?

— У меня — тоже жизнь. Просто в другом месте.

Лёха подошёл, хлопнул его по плечу — не больно, скорее по-дружески.

— Ты если что — звони. Я приеду. Хоть на край света.

— В Карелию. Не на край.

— Неважно.

Они обнялись — неловко, по-мужски, быстро отстранились.

— Всё, — сказал Лёха. — Хватит нежностей. Поезд в семь, да? Мы вас проводим.

— Не надо, — попытался возразить Семён.

— Надо! — рявкнул Лёха так, что Боня в переноске вздрогнул. — Я сказал — проводим, значит — проводим.

---

На вокзал они приехали за час до отправления.

Питерский вокзал в ноябре — это особое зрелище. Огромное, продуваемое всеми ветрами здание, где пахнет кофе, поездами и чьим-то одиночеством. Люди с чемоданами сновали туда-сюда, кто-то спешил, кто-то, наоборот, сидел на скамейках и смотрел в одну точку, будто провожая кого-то, кто уже ушёл.

Варя держала на коленях переноску с Боней — кот затих и только изредка вздыхал, демонстрируя всему миру глубину своего страдания. Рядом стояли сумки, на которые Лёха сел, как на трон, потому что «ноги устали, а сидячих мест нет».

— Ты бы помог, — заметила Кристина.

— Я помогаю морально.

— Твоя моральная помощь не поднимает чемоданы.

— Зато поднимает настроение.

Кристина закатила глаза, но спорить не стала — потому что Лёха был прав. С ним было легче. Даже здесь, на холодном вокзале, даже перед расставанием.

Объявили посадку.

Все засуетились — кто-то — он же Лёха — перехватил инициативу и потащил самую тяжёлую сумку к вагону, чуть не уронив её на пути.

— Тяжёлая, — прокомментировал он, когда Семён подхватил сумку с другой стороны. — Что вы туда наложили? Кирпичи?

— Книги, — ответил Семён.

— Зачем вам книги в Карелии?

— Читать.

— В Карелии?

— Лёха, отстань.

— Ладно, ладно.

Проводница — женщина лет пятидесяти, с лицом человека, который видел всё и не удивляется ничему, — проверила билеты, кивнула на переноску:

— Животное?

— Кот, — сказала Варя.

— Документы?

— Все с собой.

— Проходите.

В купе было тесно. Четыре полки, маленький столик, окно, за которым медленно проплывали огни вокзала. Семён закинул сумки наверх, Варя поставила переноску на нижнюю полку и открыла дверцу — Боня вылез не сразу, сначала высунул нос, принюхался, потом осторожно вышел и тут же забился в угол, под столик.

— Он привыкнет, — сказала Варя. — Через пару часов перестанет бояться.

— Или через пару дней, — усмехнулся Семён.

— Не пугай.

Из коридора донёсся голос Лёхи:

— Ну что, можно прощаться?

Они вышли в коридор.

Кристина уже не скрывала слёз — они текли по щекам, и она вытирала их рукавом, потому что платок забыла дома.

— Варя, — сказала она. — Ты мне обещай.

— Что?

— Что ты будешь счастлива. Правда. Не делай вид, что счастлива, а будешь.

— Постараюсь, — ответила Варя.

— Не «постараюсь», а «обещаю».

— Обещаю.

Они обнялись — долго, крепко, так, будто расставались навсегда, хотя знали — это не навсегда. Это просто на время.

Лёха хлопнул Семёна по плечу:

— Ты береги её.

— Всегда.

— И кота береги. Кот — это важно.

— Он меня больше бережёт, — усмехнулся Семён.

— Это потому что ты беззащитный.

Проводница объявила, что поезд отправляется.

— Всё, — сказал Лёха. — Идите. А то мы с Крис сейчас тоже в поезд сядем и поедем с вами.

— У вас работа, — напомнил Семён.

— Работа подождёт.

Они зашли в вагон. Двери закрылись. Поезд дёрнулся, медленно поплыл вдоль платформы.

Варя стояла у окна, смотрела на Кристину и Лёху, которые махали им с перрона — Кристина плакала, Лёха улыбался, но как-то невесело.

— Они остались, — сказала Варя.

— Они приедут, когда мы позовём, — ответил Семён.

— Позовём?

— Обязательно.

Она выдохнула. Прислонилась лбом к холодному стеклу.

Боня под столом вздохнул — так тяжело, будто его грузят на бойню.

Поезд набирал ход. Огни вокзала остались позади.

Впереди была Карелия. Леса. Снег. Новая жизнь.

И неизвестность.