Пепел и пламя
База встретила их тяжелым гулом дизельных генераторов и предрассветным туманом. Как только колеса внедорожника замерли, Адам молча, не дожидаясь, пока кто-то откроет дверь, подхватил Эвелин на руки. Его движения были резкими, в воздухе буквально искрило от его подавляемой ярости.
— Адам, я могу идти сама... — попыталась возразить Эвелин, но её голос сорвался. Адреналин уходил, оставляя после себя выжигающую боль в боку и свинцовую тяжесть в ногах.
— Замолчи, — отрезал он. Это не был приказ командира. Это был рык раненого зверя.
Он пронес её через главный холл, игнорируя ошеломленные взгляды Кирилла и Макса. Джозеф остался внизу с Софи, бережно стирая гарь с её лица, но даже он проводил их долгим, понимающим взглядом.
Адам ногой распахнул дверь своей комнаты и буквально впечатал её в стену рядом с кроватью, но тут же перехватил нежнее, боясь задеть рану. Он тяжело дышал, его огромная грудь вздымалась, а в голубых глазах бушевал шторм.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — взревел он, и звук его голоса заставил стекла в окнах задрожать. — Ты должна была лежать под морфием! Ты потеряла столько крови, что любой другой уже был бы в морге! Зачем?! Ради чего этот суицидальный выход?
— Ради тебя, Адам! — Эвелин нашла в себе силы вскинуть голову, её глаза сверкнули сталью. — Они хотели взорвать карьер. Они ждали тебя! Это была засада, Адам! Если бы я не зашла с тыла...
— Мне плевать на засаду! — он ударил кулаком в стену рядом с её головой, и штукатурка посыпалась ей на плечи. — Мне плевать на Легион, на изотопы и на всю эту чертову Сицилию! Твоя жизнь — это единственное, что имеет смысл в моей гребаной вселенной. Ты — мой якорь, Эвелин. Если ты сгоришь, я превращу этот мир в пепел и сам войду в него. Ты не имеешь права так рисковать собой!
Он замолчал, глядя на неё сверху вниз. Его ярость внезапно сменилась чем-то гораздо более опасным и глубоким. Он начал медленно расстегивать её куртку, его огромные пальцы дрожали — зрелище, которое Эвелин не видела никогда.
— Посмотри на себя... — прошептал он, его голос стал хриплым, надтреснутым. — Ты вся в крови. Опять.
Адам начал снимать с неё пропитанную кровью одежду с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Его прикосновения были невесомыми, почти благоговейными. Он опустился на колени, чтобы обработать рану, и Эвелин почувствовала, как его горячее дыхание обжигает её кожу.
— Я думал, что потерял тебя навсегда в тот день в порту, — Адам поднял на неё взгляд, и в нем было столько неприкрытой боли и страсти, что у неё перехватило дыхание. — Я не переживу этого второй раз. Ты слышишь меня, Литтл? Никогда больше.
Он резко притянул её к себе, усаживая на край стола. Его руки собственнически легли на её бедра, сминая ткань. Эвелин обхватила его шею, зарываясь пальцами в жесткие волосы. Боль в боку отступила, заглушенная мощным всплеском желания.
Это была не просто страсть. Это была попытка убедиться, что они оба живы. Адам целовал её — сначала грубо, с привкусом отчаяния, а затем всё более жадно, словно пытался выпить её душу. Он обращался с ней как с самой драгоценной и хрупкой вещью в мире, боясь сломать, но не в силах отпустить.
— Ты моя... — выдохнул он ей в губы, подхватывая её и перенося на кровать. — Живая. Моя.
В ту ночь на базе было тихо. Только за дверью комнаты Адама время словно замерло, сгорая в пламени, которое было сильнее любой войны и любого оружия. Они нашли свой покой в эпицентре шторма, зная, что завтра мир снова потребует от них крови, но сегодня... сегодня они принадлежали только друг другу.