Лимитент

Прошло еще две недели. Ландо делал успехи в реабилитации: он уже перестал хромать и всё больше времени проводил в зале, готовясь к официальному допуску врачей. Но чем крепче становилось его тело, тем сильнее истончалась его душа. В боксах «Макларена» воцарилась странная, давящая тишина, которую не могли скрыть даже громкие обсуждения стратегий.

Пато О'Уорд, проводивший свою последнюю гонку в качестве замены, не был слепым. Он видел, как Ландо замирает каждый раз, когда Оскар проходит мимо. Он видел, как Оскар — некогда внимательный и чуткий — теперь общается с напарником так, словно тот был лишь деталью двигателя, важной, но неодушевленной.

После финальной тренировки перед Гран-при, Пато застал Оскара в моторхоуме. Тот сидел с абсолютно пустым взглядом, прокручивая на планшете круги телеметрии.

— Знаешь, в Мексике говорят, что у человека два сердца, — Пато бесцеремонно сел напротив, отодвинув планшет Оскара. — Одно для жизни, другое для страсти. Твое второе сердце, кажется, превратилось в кусок сухого льда, Пиастри.

Оскар медленно поднял глаза. В них не было раздражения — только бесцветная вежливость.
— Мы анализируем данные, Пато. Ты проиграл две десятых в третьем секторе.

— К черту третий сектор! — Пато подался вперед. — Я пробыл здесь достаточно , что бы заметить. Ландо смотрит на тебя так, будто ты — его единственный кислород, а ты ведешь себя так, будто он просто... помеха на трассе. Я видел вас раньше. Ты же буквально дышал им. Что случилось?

Оскар вздохнул. Этот вопрос преследовал его, но отвечать на него было почти физически лень.
— Я лимитент, Пато. Ты слышал это слово. У меня был ресурс, и я его вычерпал. Десять лет я любил его в пустоту. Это как... как жечь топливо при зажатом тормозе. Двигатель просто сгорел.

— Сгорел? — Пато горько усмехнулся. — Нет, парень, ты просто испугался. Ты получил то, чего хотел, и запаниковал. Твой «лимит» — это удобная отговорка, чтобы не брать на себя ответственность за чьи-то чувства. Ты видел его глаза сегодня?

— Я видел его телеметрию. Он готов вернуться, — ровно ответил Оскар.

— Он готов вернуться в болид, но он не готов к тому, что его напарник — робот. Ты убиваешь в нем гонщика, Оскар. Он пытается найти в тебе хоть каплю того тепла, которое ты дарил ему, когда он был слаб. А находит только холодные цифры.

Оскар замер. Слова Пато на мгновение задели какую-то глубоко запрятанную струну.
— Ему будет лучше так. Без драм. Без ожиданий. Мы будем просто приносить очки команде.

— Очки не выигрывают чемпионаты, их выигрывают люди, которые верят друг другу, — Пато встал, собирая свои вещи. — Завтра Ландо официально возвращается. Ты можешь сколько угодно врать себе про, но знай: когда он сядет в соседнюю машину, он будет бороться не с соперниками, а с твоим равнодушием. И если он проиграет эту битву, это будет на твоей совести.

Пато вышел, оставив Оскара одного. В тишине моторхоума Оскар снова взял планшет. Но на этот раз он не видел цифр. Перед глазами стоял Ландо из его воспоминаний — школьник с взъерошенными волосами, который смеялся так громко, что у Оскара щемило в груди.

Оскар прислушался к себе. Тишина. Никакого трепета. Никакой боли.
«Я просто защищаю нас обоих», — подумал он, но рука, державшая планшет, едва заметно дрогнула.

В это же время в тренажерном зале Ландо заканчивал последний сет. Он смотрел на свое отражение в зеркале и видел там человека, который физически здоров, но внутри — разбит на тысячи осколков. Завтра он снова наденет комбинезон. Завтра он снова станет пилотом.

Но он не знал, как смотреть в глаза Оскару, который любил его десять лет, а разлюбил именно тогда, когда Ландо наконец понял, что Оскар — это всё, что ему нужно.