Любовь по чужому сценарию

Как ни странно, прошло три абсолютно спокойных дня. 

Я просыпалась. Завтракала. Выслушивала утренний щебет наложниц. Играла на инструментах — криво, но уже почти терпимо. Вышивала — уродливо, но уже не так, чтобы служанки отворачивались. Гуляла в саду. Рисовала. 

Всё было однообразно, как хорошо заведённые часы. 

Однако моё настроение с каждым днём падало всё ниже и ниже. 

Жить в ожидании своего ужасного конца — это пытка. 

По сюжету меня вот-вот должны казнить. Вот-вот. В любой момент. Сегодня. Завтра. Через час. Через минуту. 

А всё никак. 

Нервы натянулись как струны. Я вздрагивала от каждого шороха. Когда стража проходила мимо моих покоев, сердце ухало в пятки. Когда Лин Си вбегала в комнату со срочным известием, я замирала и ждала: «Всё. Пришли за мной». 

Но нет. 

Приходили с чаем. Или с новостями о том, что госпожа Линь опять поссорилась с госпожой Ван из-за ткани. Или с вопросом, какое платье я хочу надеть завтра. 

Пару раз Ван Мин заходил в сад. 

Был при этом в прекрасном расположении духа. Беседовал со мной — просто, без придворной вежливости. Смеялся моим шуткам. Прогуливался только вдвоём — без служанок, без евнухов, без свиты. 

Это было прекрасно. 

Да, как бы мне ни хотелось это отрицать — он мне нравится. 

Нравится играть перед ним на гучжэне — даже когда я фальшивлю, он слушает с таким видом, будто я лучший музыкант в империи. 

Нравится рисовать перед ним — он садится рядом, смотрит на мою кисть и иногда тихо говорит: «Красиво». 

Нравится получать одобрение с его стороны. Нравится, когда он приносит мне что-то вкусненькое — лепёшки, рисовые шарики, засахаренные фрукты. Он помнит, что я люблю. Запоминает. Спрашивает у Лин Си, что я ела с удовольствием, а к чему даже не притронулась. 

Два дня назад я случайно укололась иглой во время вышивания. Маленькая капелька крови, ничего серьёзного. 

Ван Мин, узнав об этом, чуть не поднял на уши весь дворец. 

— Позвать лекаря! — крикнул он. 

— Ваше Величество, это просто царапина, — попыталась возразить я. 

— Главного лекаря! Немедленно! 

— Ваше Величество, главный лекарь не в столице, до него два дня пути... 

— Тогда вызовите всех лекарей, которые есть во дворце! И пусть осмотрят императрицу! Вдруг игла была грязной! Вдруг заражение! 

Я тогда чуть не рассмеялась ему в лицо. 

Но не рассмеялась. 

Потому что поняла: он правда волнуется. Не для галочки. Не по этикету. По-настоящему. 

Может, где-то он и перегибает — но он заботится обо мне. 

А я до сих пор не призналась, что у меня нет печати. Что она украдена. Что, возможно, уже поздно что-то менять. 

Если честно, я и не хочу признаваться. 

Пожалуй, сейчас я просто наслаждаюсь его заботой. Его вниманием. Его... любовью? 

По крайней мере, он смотрит на меня так, будто я — самое дорогое, что у него есть. 

Влюблённо. 

В реальной жизни не было человека, который бы так на меня смотрел. Никогда. 

От этих мыслей становится вдвойне грустно. 

Если я всё-таки не умерла в реальном мире и вернусь туда... то снова окунусь в одиночество. В пустую квартиру. В работу, которая заполняет всё свободное время. В разговоры с сестрой по телефону — раз в день, по пять минут. 

Конечно, мы переписывались каждый день. Но это не покрывает скуку. Не заменяет живого тепла. 

А если я умерла в том мире? Если той Сюй Юмэй больше нет? 

Если я умру здесь — тогда всё просто закончится. Тьма. Пустота. Ничего. 

А если я не умру здесь? Если сюжет изменился настолько, что казни не будет? 

Сможем ли мы с Ван Мином жить дальше? Долго и счастливо? Как в сказках, которые пишет моя сестра? Смогу ли я рассказать ему правду? 

Что всё, что он проживает — всего лишь фантазия. Фантазия моей сестры-писательницы. Бумажная история. Выдумка. 

Он не поверит. Или поверит — и возненавидит. Или поверит — и сойдёт с ума. 

Я не знаю. 

Прямо сейчас я сижу под деревом, листья которого уже начинают понемногу желтеть. Осень вступает в свои права. Совсем скоро наступит зима. 

Императрица Чжоу Мэй, сможешь ли ты встретить её? 

Я смотрела на падающие листья, вдыхала прохладный воздух и думала о том, что жизнь — странная штука. Даже если это всего лишь книжная жизнь. 

Из раздумий меня вырвал топот ног. 

Много ног. Тяжёлых. Приближающихся. 

Я подняла голову. 

Дворцовая стража. 

Они бежали прямо ко мне — десять человек, в полном облачении, с мечами на поясах. Лица суровые. Глаза холодные. 

— Именем императора! — крикнул старший. — Её Величество императрица Чжоу Мэй, вы арестованы! 

Меня схватили за руки. 

Резко. Больно. 

Кто-то заломал руки за спину. Кто-то схватил за плечо. Кто-то толкнул в спину. 

Я не сопротивлялась. 

Видимо, все мои пустые рассуждения обернулись прахом. 

Несмотря на все изменения, произошедшие с императором — несмотря на его улыбки, лепёшки, заботу и влюблённые взгляды — меня всё равно казнят. 

Всё-таки я поменяла сюжет, но не кардинально. 

Сегодня — день моей смерти. 

— Не нужно меня тащить, — сказала я спокойно. — Я пойду сама. 

Стража переглянулась. Старший кивнул. 

Меня отпустили. 

Я встала, отряхнула платье от листьев, поправила волосы. 

«Хорошо, что я сегодня красиво одета, — подумала я. — Хорошо, что Лин Си уложила мне волосы с золотыми шпильками. Если умирать — то красивой». 

Я пошла к главному залу. 

Стража окружила меня плотным кольцом. 

Служанки, попавшиеся по дороге, шарахались в стороны и прятали глаза. Евнухи падали ниц и не смели поднять голову. 

Никто не знал, что происходит. Но все чувствовали — случилось что-то страшное. 

Я шла ровно, с высоко поднятой головой. 

Внутри всё дрожало. 

Но снаружи — каменное лицо. Императрица не должна показывать слабость. Даже перед казнью. 

Меня притащили в главный зал. 

Тот самый, где проходили приёмы. Где я слушала наложниц. Где Ван Мин устраивал совет с чиновниками. 

Сейчас зал был почти пуст. Только император на троне. Только несколько приближённых чиновников по бокам. 

И Чэнь Ган. 

Он стоял рядом с императором, держа в руках свиток. Письмо. С печатью. С моей печатью. 

Я опустилась на колени перед троном. Коснулась лбом холодного каменного пола. 

— Ваше Величество, — сказала я тихо. 

«Как ни странно, — подумала я, поднимая голову и глядя на императора, — в голове у меня сейчас нет страха. Только мысли о том, что он выглядит величественно. И очень красиво. 

Даже сейчас. Даже когда собирается меня казнить». 

Ван Мин сидел на троне, подперев щёку рукой, и смотрел на меня сверху вниз. 

Лицо — непроницаемое. Взгляд — тяжёлый. 

Но я заметила: его пальцы на подлокотнике трона слегка дрожат. 

— Читай, — сказал император Гану. 

Генерал развернул свиток и начал читать громко, на весь зал: 

— «Вождю северных кланов. Империя ослабела. Император неспособен править. Я, императрица Чжоу Мэй, от имени моего рода, заверяю вас в поддержке. Смените власть в столице — и мой брат, новый император, подарит вам земли на юге. Печать императрицы прилагается». 

В зале повисла тишина. 

Чиновники переглянулись. Кто-то ахнул. Кто-то побледнел. 

А я подумала: 

«Он ещё не прочёл письмо. Решил сделать это передо мной. При всех. Чтобы унизить. Чтобы доказать всем мою вину. 

Недалеко стоит отец. С намокшими глазами. Он уже знает. Он уже понял, чем это закончится». 

— Когда было написано это письмо? — спросил император. 

Чэнь Ган склонил голову. 

— Точно об этом знает лишь сама императрица, — сказал он. — Однако по моим расчётам — на празднике середины осени. Иначе оно бы уже было доставлено адресату. 

— Императрица, — Ван Мин посмотрел на меня. — Что ты думаешь об этом? 

Я снова коснулась лбом пола. 

— Ваше Величество, — сказала я, — я никогда не писала подобных писем. Никогда. Клянусь всеми богами. 

— Здесь твоя печать, — голос императора был ровным, без единой эмоции. 

— Печать была украдена, — ответила я. — Несколько дней назад. Я не знаю, кем и когда именно. Но она пропала. 

— Почему ты не рассказала мне сразу? 

Я промолчала. 

Что я могла сказать? Что боялась? Что не хотела признаваться в своей некомпетентности? Что надеялась, что всё обойдётся? 

Я посмотрела на отца. 

Он стоял на коленях — как и я. Плечи его дрожали. Глаза были красными. Слёзы текли по морщинистым щекам. 

Он знал. 

Знал, что сейчас всё закончится. 

Канцлер Чжоу Вэй, умнейший человек империи, стоял на коленях и плакал. 

Перед казнью. Перед смертью всей своей семьи. 

Ган сделал шаг вперёд. 

— Ваше Величество, — сказал он, — сама императрица не могла провернуть такое. Без вмешательства канцлера — тем более. Именно поэтому канцлер так затягивал с военными действиями. Он ждал подходящего момента. 

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. 

Но что? 

Даже если я скажу, что делала всё сама — мой род всё равно казнят. За то, что вырастили предательницу. 

А я ведь даже этого не делала. 

Я говорила. Я предупреждала. Я пыталась. 

Но ничего не изменила. 

Ган встал на одно колено перед императором и громко произнёс: 

— Ваше Величество, прошу вас принять меры. Императрица виновна в государственной измене. Весь её род должен ответить за предательство родины. 

Тишина. 

Звенящая. Мёртвая. 

Все замерли. 

Чиновники боялись дышать. Стража у дверей замерла с каменными лицами. Даже свечи, казалось, перестали трещать. 

— Ха. 

Я подняла голову. 

Император рассмеялся. 

Негромко. Сдержанно. Но от этого смеха у меня по коже побежали мурашки. 

«Что? Ему смешно? Из-за чего? Это нервное? Или он настолько уверен в моей вине, что готов смеяться перед казнью?» 

Выражение лица императора изменилось. 

Спокойствие исчезло. За ним проступило нечто иное. 

Ярость. Злость. Бешенство. 

Ван Мин медленно поднялся с трона. 

— Долго я ещё буду выслушивать этот бред? — спросил он. 

Ган замер на месте. 

— Ваше Величество? — переспросил он. — Что вы имеете в виду? 

— Императрица не могла написать это письмо, — сказал Ван Мин. — И печать поставить — тоже не могла. 

— Почему? — Ган побледнел, но голос его оставался уверенным. — Улики налицо, Ваше Величество... 

— Потому что, — Ван Мин посмотрел ему прямо в глаза, — я сам лично забрал печать императрицы неделю назад. Для сохранности. Она всё это время лежала у меня. 

В моей голове пронеслась буря. 

«Что? Что он сказал? Он забрал печать? Неделю назад? То есть... печать не украли? Или украли, но не настоящую? Или... что вообще происходит?!» 

— Ян Си, — позвал император. 

Начальник стражи вышел вперёд и протянул Ван Мину небольшую шкатулку. 

Император открыл её. 

Там, на бархатной подушке, лежала печать. 

Моя печать. 

Настоящая. 

— Я забрал её в тот же день, когда мы встречались в покоях императрицы, — сказал Ван Мин. — Чтобы никто не мог использовать её в своих целях. 

Он взял печать, подошёл к столу, где лежало письмо, и поставил на него оттиск. 

— А теперь, — император поднял письмо, поднеся его к свету, — посмотрите сюда. 

Он указал на печать — ту, которую поставил Ган в поддельном письме. Только что поставил настоящую — рядом. 

— Настоящая печать императрицы имеет дефект, — сказал Ван Мин. — Маленький скол на левом краю. Он появился ещё при правлении моей матери, когда печать упала на пол. С тех пор её не меняли — это память. 

Он повернул письмо к чиновникам. 

— А здесь, на подделке — печать идеальна. Без скола. Идеально ровная. То есть — фальшивая. 

Ган побелел как полотно. Даже губы потеряли цвет. 

— Ваше Величество... — начал он. — Видимо, императрицу подставили. Кто-то хотел очернить её имя... 

— Видимо так и есть, — согласился Ван Мин. — Однако, кто же это мог сделать? 

Ган сглотнул. 

— Я... я обещаю императору провести тщательное расследование... 

— Стоит ли оно того? — перебил Ван Мин. 

Ган замер. 

— Что... что Ваше Величество имеет в виду? 

Ван Мин усмехнулся. 

— Всё тайное рано или поздно становится явным, — сказал он. — Письмо написано рукой моей наложницы Фэн Сяо. Её почерк я узнал бы из тысячи. А печать... 

Он посмотрел на Чэнь Гана. 

— А печать нарисована тобой, генерал. 

Ган резко встал на ноги. 

— Как император смеет обвинять меня в таком?! — голос его сорвался на крик. — Я всю жизнь был предан трону! Предан родине! Мои солдаты проливали кровь за империю! 

Ван Мин рассмеялся. 

— Предан трону? — переспросил он. — Серьёзно? 

Он сделал шаг вперёд. 

— А то, что ты не демобилизовал войско после моего приказа — это преданность? Или то, что ты тайно ездил на северные земли и вёл переговоры с вождями кланов о поддержке переворота? 

Ган дрогнул. 

— Это ложь... 

— Война, которую ты так стремился продолжить — она тебе нужна была не для победы, — продолжал Ван Мин, повышая голос. — А чтобы подорвать мой авторитет в глазах армии и народа. Чтобы солдаты устали. Чтобы офицеры разочаровались. Чтобы, когда ты поднимешь мятеж, никто не встал на мою сторону. 

Тишина. 

Ган стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. 

Потом он вдруг рассмеялся. 

Громко. Истерично. Страшно. 

— Да! — крикнул он. — Всё так! Каждое твоё слово — правда! 

Он выпрямился, расправил плечи. 

— Но это уже не имеет значения, — сказал он. — Всё раскрылось раньше времени. Впрочем... — он ухмыльнулся, — не очень-то и важно. Самое главное сейчас — армия не на стороне императора. Или ты действительно думаешь, что твоя дворцовая стража сдержит мои войска? Ветеранов, которые прошли десятки сражений? 

Ган рассмеялся ещё громче. 

— Пора прекратить упираться, Ваше Величество. Ваше время подошло к концу. Да. Это — переворот. 

Он выхватил меч. 

Лезвие сверкнуло в свете свечей. 

— Мои войска уже здесь, — сказал он. — Прямо за этими дверями. Я приказал им окружить дворец. Никто не войдёт. Никто не выйдет. 

Чиновники вжались в стулья. Кто-то заплакал. Кто-то закричал. 

Отец поднялся с колен, заслоняя меня собой. 

— Не смей трогать мою дочь! — крикнул он Гану. 

Я сидела на коленях в центре зала и смотрела на всё это как на странный, страшный сон. 

«Вот оно. Финальная сцена. Как в книге. Только в книге Чэнь Ган побеждал. А здесь... не знаю. Посмотрим». 

И в этот миг двери распахнулись. 

Я обернулась. 

В дверях стоял генерал Юн. 

В полном боевом облачении. С мечом в руке. С лицом, которое не обещало никому пощады. 

А за его спиной — солдаты. 

Много солдат. 

Вся дворцовая стража. И не только. 

Я узнала мундиры — это были ветераны. Те самые, которых Юн когда-то водил в бой. Те самые, которые помнили его и были готовы идти за ним в огонь и воду. 

Ган попятился. 

— Этого не может быть... — прошептал он. — Мои войска окружили дворец... 

— Твои войска, — сухо сказал Юн, — сейчас в казармах. Связанные. Потому что мои люди оказались быстрее. И преданнее. 

Ган побледнел. 

Меч выпал из его рук и с громким звоном упал на пол. 

— Ты проиграл, Чэнь Ган, — сказал император. — Сдавайся.