Любовь по чужому сценарию

Утром я проснулась с тяжёлым сердцем. 

Даже лепёшки не радовали. Даже солнечный свет, пробивающийся сквозь окна, казался блёклым. 

Я подошла к шкатулке. Открыла. 

Пусто. 

Бархатная подушка сиротливо темнела в углублении, где ещё вчера лежала тяжёлая нефритовая печать. Я перевернула шкатулку, заглянула под неё, обшарила полки рядом — вдруг сама переложила и забыла? 

Нет. 

Печати не было. 

Это был провал. Настоящий, полный, безоговорочный провал. 

«В какой момент Фэн Сяо забрала её? — лихорадочно думала я. — Неужели я просто проспала? Вчера печать была на месте. Я точно помню. А сегодня — пусто. 

Значит, сюжет не особо поменялся. Просто подстроился под меня. Подстроился так, что я даже не заметила». 

В душе была гора печальных чувств. 

Я закрыла шкатулку и села на край кровати. 

Понятное дело, я не отсюда. Не из этого мира. Не из этой семьи. Переживать особенно не за кого. 

Но когда я видела тогда отца-канцлера на совете — седого, строгого, умного — моё сердце невольно сжималось. 

Он не был моим настоящим отцом. Но в этом теле, в этой жизни — был. 

И всю эту семью казнят. 

Из-за меня. 

Из-за того, что я не смогла уберечь печать. Из-за того, что Фэн Сяо оказалась быстрее и хитрее. 

Впрочем, сейчас я тоже принадлежу к этому роду. Чжоу Мэй — дочь канцлера. И когда император узнает о письме, подписанном моей печатью, на мою голову падёт не только моя собственная казнь. 

Казнят всех. 

Отца. Мать. Брата. Слуг. Дальних родственников. 

«Всё-таки моя погибель неизбежна, — подумала я с горечью. — Как ни крути, как ни пытайся изменить сюжет — он возвращается на круги своя». 

Я печально выдохнула. 

Ничего не оставалось. Только идти на утренний поклон. Улыбаться. Делать вид, что всё в порядке. 

Лин Си зашла в комнату, помогла мне одеться, сделать причёску, наложить макияж. 

Я смотрела в зеркало на своё отражение — красивую, холодную, идеальную императрицу — и думала: 

«Сколько тебе осталось, Чжоу Мэй? Дня два? Три? Может, неделя? В книге твоя казнь была сразу после праздника середины осени. А праздник — завтра». 

Значит, завтра — последний день. 

Я вздохнула и пошла в зал для приёмов. 

Сидя на троне, я не находила себе места. 

Девушки щебетали как обычно — о тканях, о погоде, о том, кто из них сегодня лучше всех выглядит. 

Но я их не слушала. 

Госпожа Линь рассказывала о новой вышивке. Госпожа Ван жаловалась на причёску. Младшие наложницы перешёптывались и хихикали. 

Фэн Сяо сидела в своём углу. 

Она была не злая — я внимательно за ней наблюдала. Но и не счастливая. Лицо спокойное, ровное, ни тени эмоций. Даже глазами не стрельнет, чтобы я не подумала на неё из-за украденной печати. 

«Профессионал, — подумала я с уважением. — Играет так, что не подкопаешься». 

— Ваше Величество, — голос госпожи Линь вырвал меня из размышлений. — Как вы считаете, голубой шёлк больше подходит к моим глазам или зелёный? 

Я посмотрела на неё пустым взглядом. 

— Что? — переспросила я. 

— Голубой или зелёный? — повторила госпожа Линь. 

Я пропустила мимо ушей. 

Не ответила. Просто не услышала. В зале повисла неловкая тишина. Девушки переглянулись. Фэн Сяо приподняла бровь. 

Я вдруг поняла, что сижу на троне, смотрю в одну точку и вообще не понимаю, о чём они говорят. 

Я резко встала. 

Девушки замерли, потом тоже начали подниматься — по этикету, если встаёт императрица, все должны стоять. 

— Вы можете продолжать беседовать, — сказала я. — У меня болит голова. Мне нужно прилечь. 

Лин Си подбежала ко мне. 

— Ваше Величество, позвать лекаря? 

— Не нужно, — ответила я. — Мне не нужен лекарь. 

Я посмотрела на неё. 

— А тебе стоит заняться чем-то ещё. Я хочу побыть одна. 

Лин Си поклонилась и отошла. 

Я вышла из зала и медленно побрела в свои покои. 

До самого вечера я провалялась в постели. 

Смотрела в потолок, перебирала в голове события последних дней и не понимала одного: почему я не смогла повлиять на сюжет? 

Я изменила отношение императора. Я заставила его усомниться в Фэн Сяо.  

И всё равно. Печать украли. Письмо будет написано. Император узнает. И меня казнят. 

«Даже если я сообщу о том, что потеряла печать, — думала я, — скоро появится письмо с ней. Император увидит письмо, увидит печать, увидит доказательства. Сразу станет понятно: я либо предательница, либо идиотка, которая не смогла уберечь главный символ своей власти». 

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. 

Короче говоря, оставалось только лежать и ждать. 

Ничего не делать. Не пытаться спастись. Просто ждать. 

До праздника середины осени я так и провалялась без настроения. 

Лин Си заходила несколько раз — то с чаем, то с едой, то с новостями. 

— Ваше Величество, император вызвал госпожу Линь на сегодняшнюю ночь. 

— Хорошо, — ответила я. 

Мне на самом деле было всё равно. 

Хотя нет. 

Не могу отрицать — я ревновала его. 

Каждый раз, когда Лин Си произносила очередное имя, внутри что-то болезненно сжималось. 

Но это же не современность. 

Даже если я люблю его. Даже если он любит меня — наложницы — это часть императорского дворца. Часть истории. Часть принципов, которые не изменить за несколько дней. 

Я не могу отменить гарем. 

Я не могу запретить ему спать с другими женщинами. 

Я — лишь одна из многих. 

Законная жена. Императрица. Но не единственная. 

— Ваше Величество, — Лин Си заглянула в комнату ещё раз, — завтра праздник. Готовить вас будут особенно долго. 

— Хорошо, — сказала я. 

И сама себе противна стала. 

На праздник меня собирали особенно долго и тщательно. 

Три служанки колдовали над моими волосами. Две — над макияжем. Ещё две — над платьем. 

Золотая парча. Вышитые драконы и фениксы. Тяжёлые нефритовые подвески в ушах. Гребень с жемчугом в волосах. 

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. 

Красивая. Холодная. Величественная. 

И мертвая. 

Потому что завтра, после праздника, всё закончится. 

Вечер уже близился, когда я наконец вышла из своих покоев. 

Небо было розовым, солнце садилось за крыши дворца. Где-то вдалеке играла музыка — негромкая, торжественная, праздничная. 

Я шла в главный зал медленно, с достоинством, как и подобает императрице. 

Но внутри всё дрожало. 

«Последний праздник, — подумала я. — Последний вечер. Завтра — письмо, обвинения, казнь. Надеюсь, хоть лепёшки сегодня будут вкусными». 

Когда я вошла в зал, евнух громко провозгласил: 

— Её Величество императрица Чжоу Мэй! 

Все присутствующие поднялись. 

Чиновники, военные, советники, их жёны — все склонились в почтительных поклонах. 

Я прошла через весь зал к императорскому трону. 

Ван Мин сидел на нём — в парадном облачении, с короной на голове, с мечом на поясе. Красивый. Величественный. Совсем не похожий на того человека, который приносил мне лепёшки в сад. 

Я опустилась на колени и коснулась лбом пола. 

— Ваше Величество, — сказала я. 

— Встань, — ответил он. 

Я поднялась и уже собралась пойти на своё место — чуть поодаль, на специальное возвышение для императрицы, — как Ван Мин вдруг протянул руку. 

— Подойди, — сказал он. 

Я подошла. 

— Садись рядом, — он указал на место рядом с собой. — Моя императрица должна быть рядом со мной. 

В зале повисла тишина. 

Потом послышался приглушённый шёпот. 

Я бросила быстрый взгляд в сторону отца — канцлер стоял среди чиновников и... улыбался. Глаза его блестели, усы довольно топорщились. 

Он был рад. 

Мой отец был рад, что император приблизил к себе его дочь. 

Я не стала спорить. Села рядом с Ван Мином — на одно возвышение, почти вровень с ним. 

Это было нарушение протокола. Но император сказал — значит, так надо. 

В моей голове пронеслась мысль: 

«Мне приятно видеть отца в добром здравии и хорошем настроении. Жаль, что завтра он — и все мы — будем мертвы». 

Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Сейчас — праздник.  

Я осмотрела стол. 

Блюда — одно краше другого. Мясо, рыба, овощи, фрукты, сладости. В центре — огромный пирог в честь праздника середины осени. А по краям... 

Я прищурилась. 

По краям лежали рисовые шарики. Те самые, которые я любила. Маленькие, белые, посыпанные кунжутом, с начинкой из красной фасоли. 

У меня потекли слюнки. 

Я уже собралась тянуться за ними, но поняла — неудобно. Стол широкий, а я сижу далеко. Придётся вставать, наклоняться, тянуться через тарелки... 

Не по этикету. Неприлично. Кошмар. 

Ван Мин, словно прочитав мои мысли, взял палочки, дотянулся до рисового шарика и положил его прямо в мою тарелку. 

Я подняла на него глаза. 

— Ешь, — сказал он. 

Я расплылась в улыбке. 

Не благодарной. Не почтительной. А настоящей — широкой, искренней, детской. 

Схватила палочки, подцепила шарик, отправила в рот. 

Мягкое тесто. Сладкая начинка. Кунжут хрустит на зубах. 

Рай. 

— Не спеши, — сказал Ван Мин. — Подавишься. 

Я прожевала, проглотила и посмотрела на него. 

Он улыбался. 

«Будь что будет. Не знаю, насколько я смогла изменить сюжет. В любом случае, хотя бы этот день хочу провести радостно. Осталось буквально пара страниц до моей казни. Не хочу об этом думать. Буду есть». 

Я взяла ещё один шарик. 

Потом ещё. 

Ван Мин подкладывал мне то рыбу, то мясо, то овощи, то ещё какие-то вкусности, названий которых я даже не знала. 

Я ела и наслаждалась. 

Последний ужин. Но какой! Я окинула зал взглядом. 

Чиновники улыбались. Жёны чиновников смотрели на меня с завистью. Отец пил вино и довольно кивал в мою сторону. 

И вдруг я заметила. 

Фэн Сяо нет. 

Среди наложниц, которые сидели отдельной группой, я не увидела её лица. Госпожа Линь была. Госпожа Ван была. Младшие наложницы — все на месте. 

А Фэн Сяо — нет. 

«Странно. Очень странно. Она никогда не пропускала праздники. Даже, будучи, больной, она приползала на четвереньках, чтобы быть поближе к императору». 

Потом пришло осознание. 

Холодное. Леденящее. 

«Точно! Сейчас она и генерал Чэнь Ган встречаются в саду. Император настолько занят праздником, что и не подумает туда идти. Они могут спокойно передать друг другу мою печать, обсудить планы, договориться о последних деталях переворота. 

Наверное, именно сегодня она передаст генералу мою печать». 

Я чуть не выронила палочки. 

«Вот чёрт! Надо было её всё-таки спрятать. Спрятать в надёжное место. Или вообще уничтожить. Тогда бы её не украли. Тогда бы у них не было доказательств. И меня бы не казнили. 

А теперь — поздно». 

Я сидела и смотрела в тарелку. 

Рисовые шарики закончились. Настроение — тоже. 

Ван Мин резко поднялся. 

Я вздрогнула. 

— Господа, — он обратился к гостям. — Вечер такой прекрасный. Предлагаю всем прогуляться в императорский сад. Луна сегодня полная — грех сидеть в зале. 

Гости зашумели, заулыбались, начали подниматься. 

А у меня глаза вылезли на лоб. 

«Что? В сад? Сейчас? Когда там Фэн Сяо и Чэнь Ган встречаются? Что же творится?!» 

Ван Мин протянул мне руку. 

— Пойдём, — сказал он. 

Я машинально взяла его за руку и поднялась. 

«Кажется, сейчас сюжет ой как сильно поменяется. Если император застанет их за передачей печати... если увидит их вместе... если поймёт, что они замышляют... 

Тогда всё может закончиться иначе. 

Или ещё хуже». 

Мы неторопливо вышли из зала и двинулись в сад. 

Ночь была тёплой. Луна — огромной, жёлтой, низкой. Дорожки сада освещали фонарики, развешанные на деревьях. Где-то играла музыка — другая, тихая, спокойная. 

Ван Мин держал меня за руку. 

И не отпускал. 

Я чувствовала тепло его ладони, слышала его дыхание, видела профиль — чёткий, красивый, в лунном свете. 

Он говорил с чиновниками, которые шли рядом. Спрашивал о делах, о налогах, о переговорах с северными кланами. Отвечал на вопросы, шутил, смеялся. 

Я не слушала. Я слушала тишину сада. 

Ждала крика. Или шума. Или того, что мы наткнёмся на Фэн Сяо и Чэнь Гана. 

Мы подошли к беседке. Той самой, у пруда. И там кто-то был. Фигура в белом платье. 

Одна. 

Фэн Сяо. 

Она стояла в беседке, поправляя причёску. Волосы были слегка растрёпаны. Платье — неаккуратно, как будто его только что одёрнули. На щеках — румянец. В глазах — испуг. 

Запоздалый испуг. 

Потому что она не ожидала, что император придёт сюда. 

Не ожидала. Не подготовилась. Не успела убежать. 

Увидев императора, Фэн Сяо тут же бросилась в поклон — низкий, почтительный, с дрожащими плечами. 

— Ваше Величество! — голос её дрожал. — Я... я не ожидала вас здесь увидеть! 

Император остановился. 

Главный евнух Чжао, шедший следом, нахмурился. 

— Госпожа Фэн, — сказал он строго, — вы же сослались на болезнь и не пришли на праздник. Что вы делаете в саду в одиночестве в такой час? 

Фэн Сяо вытягивала нежным голосом, почти плача: 

— Я... я не могла не проявить уважение к императрице и императору. Я шла в сторону зала, чтобы присоединиться к празднику. Но мне стало дурно. Пришлось остановиться в беседке, чтобы передохнуть. 

Я слушала и кипела. 

«Вздор! Генерал уже ушёл. А ты просто не успела привести себя в порядок. Волосы растрепаны, платье мятое — чем вы там занимались? Передавали печать? Обсуждали планы? Целовались на прощание?» 

Ван Мин отпустил мою руку. 

И бросился к Фэн Сяо. 

Буквально бросился — быстрым шагом, протянув вперёд руки. 

Он взял её за руки — нежно, осторожно — и помог подняться. 

— Раз ты больна, — сказал он, — не нужно так напрягаться. 

Он посмотрел ей в глаза. 

— К тому же, я освобождаю тебя от посещения императрицы по утрам. На три дня. Отдыхай. Набирайся сил. 

Фэн Сяо опустила глаза, учтиво поклонилась, принимая его доброту. 

— Благодарю, Ваше Величество, — прошептала она. 

Я стояла в стороне и смотрела. 

«Проклятие. Вот же пес лицемерный. Только что меня под руку тащил, как любовь всей своей жизни. Только что лепёшки в тарелку клал и рисовыми шариками кормил. 

А как её увидел — так бросился помогать. 

Забыл про меня. Забыл про свою императрицу. Забыл про всё». 

Я сжала кулаки под рукавами. 

«А я-то думала, что он поменялся. Думала, что заметил её ложь, её притворство, её предательство. 

Оказывается, у него просто времени на неё не хватало. Доклады, заговоры, налоги, я — некогда было бегать за Фэн Сяо. 

А теперь — видимо, будет хватать». 

Я отвернулась. 

«Ну и ладно! Вот как прибьёт тебя Чэнь Ган, тогда вспомнишь свою императрицу. Тогда пожалеешь о том, что сейчас делаешь. 

Дурак!» 

Я стояла, смотрела в сторону и не видела, как изменилось лицо Ван Мина. 

Как его взгляд, обращённый в спину уходящей Фэн Сяо, наполнился холодом. Как его губы сжались в тонкую линию. Как в глазах загорелся огонь — не любви, нет. Ненависти. Злобы. Ожидания. 

Он смотрел ей вслед и думал: 

«Пусть погуляет ещё. Эта свобода не будет долгой». 

Фэн Сяо скрылась за поворотом дорожки. 

Император повернулся к гостям. 

— Вечер прохладный, — сказал он. — Всем стоит вернуться в зал. 

Никто не возразил. Гости потянулись обратно. 

А я, расстроенная, злая, обиженная, поплелась за ним. 

«Ну и пусть. Пусть бегает за своей Фэн Сяо. Пусть верит её оленьим глазам. Пусть...» 

Я не успела додумать. Ван Мин взял меня за руку. 

Опять. 

Не спросил. Не посмотрел. Просто взял — и повёл обратно в зал. Я не сопротивлялась. Рука была тёплой. И знакомой. И почему-то от этого становилось легче. 

Праздник продолжался. 

Гости беседовали. Музыка играла. Танцовщицы продолжали танцевать. 

Я уже собралась тянуться за новым лакомством, когда в дверях зала появилась знакомая фигура. 

Чэнь Ган. 

В парадной форме, при мече. С поклоном — низким, почтительным, но без тени искренности. 

— Ваше Величество, — сказал он, — прошу простить меня за опоздание. Были дела, которые необходимо было закончить. 

Ван Мин улыбнулся. 

Широко. Дружелюбно. Как будто перед ним был самый верный и преданный слуга. 

— Ничего страшного, — сказал император. — Присаживайся. Праздник ещё не закончился. 

Чэнь Ган прошёл в зал и сел на своё место. 

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. 

«Такой любезный. Такой почтительный. А в кармане у него — моя печать. Или уже нет? Может, он успел передать её кому-то ещё? Или спрятал у себя в поместье?» 

Ван Мин взял чашку с вином и поднял её. 

— За процветание империи! — сказал он. 

Гости подхватили. 

— За процветание! 

Я взяла свою чашку. 

И подумала: 

«Завтра всё решится. Казнят меня — или казнят их. Победа заговорщиков — или победа императора. Я не знаю, чем всё кончится. Но хотя бы сегодня... хотя бы сейчас... Я просто посижу рядом с ним. И буду есть рисовые шарики». 

Я откусила кусочек. Сладко. И горько одновременно.