Смерть побеждает логику

Колесница — аркан Таро, означает движение в перёд, перемены.

Лиам проснулся от того, что за окном было слишком темно для утра. Он моргнул, сфокусировал взгляд на потолке и осознал три вещи одновременно: во рту пустыня, голова чугунная, а свет за окном — вовсе не утренний. Вечерний. Густой, сизый, февральский.

Телефон на тумбочке мигал индикатором пропущенных. Он дотянулся, не поднимая головы с подушки. Четыре пропущенных от Жюльена.

Два сообщения от Матье:

«Эпинэ, ты где? Мы в Le Petit Chose»

«Эмилия говорит, ты её игнорируешь, а она купила новое платье, имей совесть».

От самой Эмилии — одно:

«Ты умер?»

Лиам перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Можно было собраться. Рвануть в кафе, где они обычно оккупировали угловой столик, заказать что-нибудь алкогольное, смеяться над чужими шутками, отпускать свои, быть душой компании, а потом плавно перетечь в паб, где Матье снова попытается познакомиться с барменшей, Жюльен будет рассказывать про отцовскую яхту, а Эмилия — бросать на Лиама многозначительные взгляды, которые он будет старательно не замечать.

Можно было.

Но он не хотел.

Он вообще в последнее время мало чего хотел. Кроме, пожалуй, одного — понять, что за чертовщина творится с его жизнью, картами Таро и парнем с глазами цвета зимнего неба, который называет его каким-то Рене и кормит кота, подозрительно похожего на фарфоровую статуэтку с его подоконника.

Лиам сел. Чёлка упала. Откинул. Посмотрел на Марселя. Кот сидел всё там же, ловил изумрудными глазами последний отблеск дня и улыбался своей вечной улыбкой «я знаю то, чего не знаешь ты, и меня это очень забавляет».

— Даже не начинай, — бросил Лиам коту и встал.

Вечер обещал быть продуктивным. Вопреки всему.

Сначала уборка. Он драил студию с остервенением человека, который пытается отмыть не полы, а собственную совесть. Кафель на кухне заблестел. Пыль была изгнана из каждого угла. Даже подоконник, где сидел Марсель, был протёрт влажной тряпкой — кот при этом смотрел на него с таким выражением, будто Лиам посягнул на святыню.

Потом магазин. Поход до Monoprix на углу занял двадцать минут. В очереди перед ним стояла женщина с семью багетами в корзине. Семь. Он пересчитал дважды. На кассе пробило семь евро семьдесят семь центов. Лиам хмыкнул, расплатился и вышел. На улице его чуть не сбил велосипедист с номером семь на раме. В витрине булочной красовался торт в форме колеса — с семью спицами.

— Серьёзно? — пробормотал он себе под нос, откидывая чёлку. — Это уже не смешно. Это даже не символично. Это какая-то вселенская издёвка.

Дома он приготовил ужин. Куриная грудка на сковороде, немного овощей, рис. Вышло не идеально — курица суховата, рис слипся, но, если добавить соуса терияки, купленного по акции, получалось вполне съедобно. Он ел, стоя у окна, глядя на огни Парижа, и запивал дешёвым красным вином из бутылки без бокала. Потому что сегодня можно. Сегодня выходной от образа.

После ужина он убрал остатки в холодильник, ополоснул кружку, заварил чай и, наконец, включил компьютер.

Загрузка была медленной. Мучительно, издевательски медленной. Лиам успел сходить на балкон, выкурить сигарету, вернуться, убрать кружку в шкаф, снова подойти к столу — а строка загрузки стояла на семи процентах.

Он моргнул.

Семь.

Опять.

— Нет, — сказал он вслух. — Этого не может быть. Это просто медленный жёсткий диск. Дешёвая модель. Я купил его в прошлом году, потому что экономил. Это не знак. Это последствия капитализма и моего скупердяйства.

Строка не двигалась. Он нажал перезагрузку. Снова семь процентов. Ещё раз. Семь. Ещё трижды — с тем же результатом.

Марсель на подоконнике, казалось, улыбался ещё шире. Изумрудные глаза мерцали в полутьме комнаты, отражая свет монитора.

— Ты что-то знаешь, — процедил Лиам, не глядя на кота. — И молчишь. Гадина фарфоровая.

Кот молчал.

И правильно делал.

Прошёл час. Час бессмысленных попыток, перезагрузок, проверки проводов и тихого мата сквозь зубы. В какой-то момент Лиам понял, что его трясёт — не от холода, а от бессильной ярости. Он, Уильям Эпинэ, человек, который всегда контролирует ситуацию, который просчитывает на три шага вперёд, который не верит ни в бога, ни в чёрта, ни в карты Таро, — он сидит и гипнотизирует чёртову строку загрузки, как последний идиот.

Этого не может быть. Этого просто не может быть.

Он встал, подошёл к монитору — старому, громоздкому, ещё на электронно-лучевой трубке, потому что на плоский денег пока не хватало — и отвесил ему подзатыльник. Не сильный. Так, воспитательный. Как нашкодившему коту.

Электричество моргнуло.

А потом компьютер взорвался.

Нет, не так. Сначала был треск. Потом вспышка — яркая, белая, обжигающая сетчатку. А потом темнота. Глухая, абсолютная, пахнущая озоном и горелым пластиком.

Боль пришла следом. Не сразу. Сначала была темнота и странное ощущение невесомости. А потом — удар в поясницу, такой, что дыхание вышибло напрочь. И крики. Громкие, ритмичные, восторженные. Не врачи. Не спасатели. Это была толпа.

Лиам открыл глаза, и в них ударило солнце. Яркое, беспощадное, не февральское. Он зажмурился, рефлекторно вскинул руку — и увидел над собой копыта. Огромные, подкованные железом, опускающиеся прямо на лицо.

Тело сработало быстрее мозга. Он откатился в сторону, чувствуя, как что-то тяжёлое и неудобное впивается в плечи и грудь. Доспехи. На нём были доспехи. Ржавые, неудобные, пахнущие чужим потом и железом.

Арена. Он был на арене. Круглая, усыпанная песком и чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. Вокруг — деревянные трибуны, битком набитые людьми в странной одежде. Никакого намёка на двадцать первый век. Всё кричало, свистело, улюлюкало.

Конь, тот самый, что едва не растоптал его, уже разворачивался. Наездник спешивался — легко, текуче, как вода, стекающая по камню. Доспехи на нём были другими. Не ржавыми, не громоздкими. Чёрными, облегающими, будто вторая кожа. Они двигались вместе с телом, не сковывая, а подчёркивая каждое движение. Шлем с прорезями для глаз полностью скрывал лицо, и в этих прорезях Лиам не видел ничего — только тьму. Меч в руках незнакомца был тонким, длинным, с серебряной гравировкой на клинке. Тот самый меч. С карты.

Рыцарь Мечей.

Лиам попытался встать, но доспехи тянули к земле. Он успел подняться на одно колено, прежде чем противник оказался рядом. Ни слова. Ни звука. Только свист рассекаемого воздуха — и первый удар плашмя по плечу, от которого рука онемела до локтя.

Он дрался. То есть пытался. У него было какое-то оружие — кажется, меч, висевший на поясе, но Лиам даже не успел его вытащить. Противник двигался как танец. Как смерть в балетной постановке. Каждое движение — точное, выверенное, безжалостное, но без злобы. Без садизма. Просто техника. Чистая, отточенная, холодная.

Удар под колено — и Лиам снова на земле. Удар в бок — рёбра взвыли. Он попытался перекатиться, но доспехи предательски гремели, делая его медленным и неуклюжим.

Толпа ревела. В этом рёве тонули отдельные слова, но два имени пробивались снова и снова, как удары колокола.

— Дориан! Дориан!

И другое, реже, но с особой злобой:

— Рене! Ублюдок! Рене!

Рене. Это имя звучало теперь со всех сторон, как клеймо. Как приговор. Лиам — нет, тот, кем его здесь считали, — был Рене. А его противник — Дориан.

Лиам снова попытался встать. На этот раз ему почти удалось. Он даже вытащил меч — тяжёлый, неудобный, не для его руки. Противник замер на секунду, глядя на него сквозь прорези шлема. В этой паузе Лиаму почудилось что-то похожее на удивление. А может, на насмешку.

А потом Дориан атаковал.

Три удара — быстрых, как молния. Первый выбил меч из рук Лиама. Второй опрокинул его на спину, с грохотом приложив затылком о песок арены. Третий — кончик меча упёрся в горло. Тонко, как поцелуй. Холодно, как зимнее небо.

Лиам замер. Дышать было трудно — не только из-за меча, но и из-за тяжести доспехов, из-за боли в боку, из-за звенящей пустоты в голове. Над ним стоял Рыцарь Мечей, тот самый, с карты, и теперь он был не рисунком.

Он был живым

Реальным.

Смертоносным.

Толпа затихла, предвкушая развязку. И в этой тишине, лёжа на песке, с мечом у горла, Лиам Эпинэ — или Рене, кем бы он ни был в этом безумном сне — сделал единственное, что мог.

Он не сдался.

Он ударил.

Нога в тяжёлом сапоге взметнулась вверх, целясь туда, где чёрная броня казалась тоньше — в живот, в солнечное сплетение, в область, которую не защищали пластины. Удар вышел слабым, смазанным, отчаянным — но он попал.

Дориан охнул — тихо, почти неслышно под рёвом трибун. Его тело согнулось на долю секунды, меч дрогнул, отклонился от горла Лиама на какие-то сантиметры. Этого хватило, чтобы Лиам рванулся в сторону, перекатился, хватая ртом воздух и песок одновременно.

Противник выпрямился почти мгновенно. Маска скрывала лицо, но Лиам готов был поклясться, что в прорезях мелькнуло что-то новое. Не гнев. Не боль.

Интерес.

Толпа взревела с новой силой. Имена гремели снова: Дориан, Рене, снова Дориан. Но теперь в этом рёве Лиаму слышалось что-то ещё. Предвкушение. Будто арена ждала продолжения. Будто это был только первый акт.

Лиам лежал на песке, тяжело дыша, и смотрел, как чёрный рыцарь медленно, почти лениво поднимает меч снова. В висках стучало. Во рту был металлический привкус крови. И единственная мысль, пульсирующая в голове, была до абсурда простой и ясной: Я не знаю, кто такой Рене. Но он, кажется, в полной заднице. И я вместе с ним.

Дориан замер на мгновение — кончик меча всё ещё касался горла Лиама, холодный, как зимнее небо за прорезями шлема. Толпа затихла, предвкушая развязку. А потом он сделал то, чего Лиам совершенно не ожидал.

Он коснулся своего лица свободной рукой — и маска потекла.

Сначала появился дым. Густой, чёрный, с серебристыми прожилками, он струился между пальцев Дориана, словно живое существо, выползающее из-под кожи. Лиам смотрел, не в силах отвести взгляд. Дым клубился, принимал причудливые формы — то ли змеи, то ли распускающиеся цветы, — а затем рассеялся, оставив после себя запах озона и чего-то сладкого, похожего на ладан.

Лицо, открывшееся под маской, было именно тем, которое Лиам ожидал увидеть, и всё же оно ударило его сильнее любого меча. Тонкие, почти аристократические черты. Высокие скулы, острый подбородок, бледная кожа без единого изъяна. И глаза — те самые, цвета зимнего неба, с вкраплениями серебра и штормовой синевы. Но теперь в них горело что-то ещё. Веселье. Холодное, острое, как лезвие.

Длинные волосы — чёрные, блестящие, словно шёлк, — упали на плечи и спину почти до поясницы. Они были идеально гладкими, будто их только что расчесали, несмотря на бой. Ни одна прядь не выбивалась из общего потока.

Дориан чуть наклонил голову, разглядывая Лиама, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. А затем он лёгким, почти небрежным движением подцепил кончиком меча край шлема Лиама и скинул его. Железо лязгнуло о песок.

Воздух коснулся лица — горячий, пахнущий кровью и потом. Лиам почувствовал, как волосы рассыпались по плечам. Длинные. Вьющиеся. Светлые, как пшеница, и сейчас спутанные, растрёпанные после боя, падающие на глаза. Он откинул их привычным движением, но они снова упали. В этом мире его чёлка была длиннее, тяжелее, непослушнее.

Дориан смотрел на него — и улыбался.

Улыбка была ослепительной. Обаятельной. Такой, от которой у дам подгибаются колени, а мужчины хлопают по плечу и предлагают выпить. В ней не было ни капли искренности, но было столько мастерства, что никто, кроме, возможно, Лиама, не заметил бы подделки.

Он убрал меч. Плавно, как танцор, завершающий па. Вложил в ножны, висевшие на поясе, и протянул Лиаму руку.

— Неплохо для бастарда.

Голос звучал легко, почти дружелюбно. Словно они старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки. Лиам уставился на протянутую ладонь — узкую, с длинными пальцами, затянутую в чёрную кожу перчатки. Всё внутри кричало: это часть представления. Он играет на публику. Не верь.

Но выбора не было. Он лежал на песке, рёбра ныли, голова гудела, а толпа ждала. Он вложил свою руку в ладонь Дориана.

Хватка оказалась неожиданно крепкой. Дориан дёрнул его вверх с лёгкостью, не соответствовавшей его хрупкому телосложению, и Лиам встал, покачнувшись. Доспехи гремели, песок сыпался с волос. Дориан, напротив, выглядел так, будто только что вышел из будуара, а не из боя.

Он поклонился толпе — изящно, с достоинством, которое не вязалось с его образом «младшего бездельника». Толпа взревела в ответ. Имена снова полетели с трибун: «Дориан!», «Рене!», «Ещё!». Но Дориан уже развернулся и пошёл прочь, ведя за собой коня — чёрного, как смоль, с серебряной сбруей. Конь фыркнул, когда Лиам неловко шагнул следом.

— Стой, — хрипло выдохнул он. — Стой, чёрт тебя дери.

Дориан не обернулся. Он продолжал идти, лёгкой, пружинистой походкой человека, который знает, что за ним следуют, и наслаждается этим. Арена сменилась каменным коридором, прохладным и полутёмным после яркого солнца. Факелы на стенах отбрасывали дрожащие тени. Где-то впереди слышался гул голосов, ржание лошадей, звон оружия — должно быть, конюшни или тренировочный двор.

Лиам ускорил шаг. Догнал. И, не думая о последствиях, схватил Дориана за плечо и впечатал спиной в каменную стену. Точнее, попытался. Он хотел зажать его в углу, нависнуть, потребовать ответов. Но не успел даже осознать, что произошло, как острая боль взорвалась в солнечном сплетении.

Дыхание перехватило, мир поплыл. Лиам согнулся пополам, хватая ртом воздух и цепляясь за стену.

Дориан стоял перед ним, даже не запыхавшись. Его улыбка стала чуть шире. Тёплая. Очаровательная. И абсолютно ледяная.

— Господин де Шолль, — произнёс он мягко, почти вкрадчиво. — Вы так сильно ударились головой? С такой травмой вам не стоит возвращаться к охоте на ночных тварей.

Он чуть склонил голову набок, разглядывая Лиама, как любопытный экспонат.

— Его Величество хоть и не слишком расстроится, если вы сгинете в лесу, — продолжил он тем же светским тоном, — но двор определённо лишится занятного человека. И это будет печально. У нас и так мало развлечений, вы же знаете.

Он произнёс это так, будто они обсуждали погоду или меню на ужин. В его серых глазах плясали серебряные искры — то ли смех, то ли что-то более тёмное.

Лиам с трудом выпрямился, всё ещё держась за живот. В висках стучало. Рене де Шолль. Охотник на ночных тварей. Бастард. При дворе. Его Величество. Каждое слово было как удар молотка по голове, забивающий гвозди новой реальности.

Он посмотрел на Дориана — на его идеальные волосы, на его улыбку, на его глаза, в которых зима смеялась над ним.

— Я не… — начал он, но осёкся. Что он мог сказать? «Я не тот, за кого вы меня принимаете»? «Я вообще-то студент из Парижа, 2010 год, и понятия не имею, как здесь оказался»?

Дориан ждал. Его улыбка чуть дрогнула — на мгновение в ней проступило что-то похожее на настоящее любопытство. Или это была игра. Всегда игра.

Лиам откинул волосы с лица. Они были чужими — слишком длинными, слишком вьющимися. Но жест остался тем же. Единственное, что связывало его с собой прежним.

— Мне нужно… — он замолчал, подбирая слова. — Объясни, что здесь происходит.

Дориан тихо рассмеялся. Смех был мелодичным, но холодным, как звон льда в бокале.

— Объяснять? — он покачал головой. — Господин де Шолль, вы меня пугаете. Обычно это вы всё объясняете — или, вернее, не объясняете, а делаете вид, что знаете больше всех. Это ваше амплуа. Не моё.

Он поправил перчатку и добавил, уже отворачиваясь:

— Приходите в себя. И когда вспомните, кто вы и зачем здесь, — возможно, я даже соглашусь выпить с вами. Если будете хорошо себя вести.

Он пошёл прочь, ведя коня. Чёрные волосы качнулись, как шёлковый занавес. Лиам остался стоять, прислонившись к холодной стене, в чужих доспехах, с чужим именем и чужой жизнью, которая внезапно стала его собственной.

Где-то вдали снова зашумела толпа — начинался следующий бой.

А Лиам Эпинэ, он же Уильям, он же, видимо, Рене де Шолль, смотрел в спину уходящему Рыцарю Мечей и думал только об одном: что, чёрт возьми, такое «ночные твари» и почему я на них охочусь?