Смерть побеждает логику

Колесо фортуны — аркан Таро, символизирует цикличность жизни,

перемены, вмешательство судьбы.

День действительно шёл как обычно — если вычеркнуть из уравнения тот факт, что Лиам Эпинэ, циник, прагматик и человек, считающий эзотерику уделом скучающих домохозяек, каждые пятнадцать минут сканировал взглядом коридоры в поисках миниатюрного брюнета с глазами цвета зимнего неба.

Он делал это незаметно. Разумеется. Он всегда всё делал незаметно. Лёгкий поворот головы, когда проходил мимо аудитории B12. Пауза у автомата с кофе ровно настолько, чтобы окинуть взглядом холл, пока наливался отвратительный эспрессо. Задержка у доски объявлений, где он якобы читал про вакансию волонтёра в какую-то непроизносимую НКО.

Никого.

Жаль, что он не девушка, — мелькнула мысль, пока он слушал очередную байку Жюльена о вчерашней вечеринке. С девушкой всё было бы проще. Можно было бы небрежно бросить: «Слушай, а кто та брюнетка с фарфоровым лицом, похожая на ожившую гравюру?» Жюльен и Матье знали всех. У них была внутренняя база данных на каждую симпатичную студентку в радиусе трёх факультетов, с пометками о семейном положении, предпочтениях в вине и вероятности согласиться на свидание. Спрашивать о девушках было естественно.

Ожидаемо. Вписывалось в образ.

А тут — парень. Спросишь про парня — и сразу: «О, Эпинэ, ты что, по мальчикам? А мы и не знали!» Шуточки. Подколы. Лишнее внимание. Нет, спасибо. Он и так слишком много внимания уделял этому незнакомцу в собственной голове, чтобы ещё и выносить это на публичное обсуждение.

Поэтому он молчал. Сканировал пространство. И не находил.

Всё случилось на паре по международному праву. Профессор Мартен, лысеющий мужчина с голосом, способным усыпить даже страдающего бессонницей невротика, монотонно диктовал что-то о юрисдикции Международного суда ООН. Лиам сидел, откинувшись на спинку стула, и рисовал в блокноте маленькие виселицы. Зачеркивал. Рисовал снова. Чёлка падала на глаза — он откидывал её обратно.

Матье, сидевший справа, откровенно скучал. Его ручка давно перестала двигаться по бумаге, а взгляд блуждал по аудитории в поисках развлечений. И, как это часто бывало с Матье, его руки жили своей жизнью, отдельной от мозга.

Лиам не заметил, как приятель наклонился и бесцеремонно вытащил что-то из бокового кармана его сумки, стоявшей на полу.

— О-ла-ла, Эпинэ! — голос Матье прозвучал достаточно громко, чтобы несколько голов повернулись в их сторону. — А это что у нас? Ты теперь гадаешь на переменах? Предсказываешь, сдадим мы экзамен или нас всех отправят на гильотину?

Лиам опустил взгляд. В пальцах Матье, поднятая высоко, как трофей, была карта. Колесо Фортуны. Та самая. Из его кармана. Которую он оставил на столе в своей квартире. Он был в этом уверен. Он помнил, как положил её под пресс-папье — стеклянный шар, который кто-то когда-то подарил ему на Рождество. Он помнил, как закрыл дверь. Он не брал её с собой.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Лиам почувствовал, как внутри что-то сжимается — холодное, липкое, похожее на страх, но более древнее.

— А ну дай сюда, — он протянул руку, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Это так, сувенир с блошиного рынка. Для антуража. Говорят, помогает сдавать экзамены. Надо положить под подушку и три раза произнести «я верю в рациональный выбор».

Матье загоготал, Жюльен подхватил. Карта пошла по рукам. Кто-то из девушек хихикнул: «Лиам, ты такой странный». Он улыбнулся в ответ — той самой обезоруживающей улыбкой, за которой пряталась пустота.

А внутри всё кричало.

Я. Не. Брал. Её.

Он забрал карту, сунул в карман джинсов и больше не прикасался к ней до конца пары. Но она жгла бедро через ткань. Как клеймо.

После пары он вышел на улицу. Нужен был воздух. Нужна была сигарета. Нужна была хоть какая-то иллюзия контроля, а ритуал «зажигалка-вдох-выдох» всегда давал ему эту иллюзию.

Внутренний дворик университета был почти пуст — февраль не располагал к долгим посиделкам на лавочках. Голые ветки платанов чертили трещины по серому небу. Пахло сыростью, табаком и далёким жареным луком из студенческой столовой.

Лиам отошёл к дальней стороне двора, где обычно никто не стоял, и уже поднёс зажигалку к сигарете, когда поднял глаза.

Челюсть у него не выпала. Но это было близко.

На дальней скамейке, у самой стены из потрескавшегося кирпича, сидел он. Тот самый парень. Миниатюрный, в тёмно-синем пальто, с гладкими чёрными волосами до плеч. Светлая кожа казалась почти прозрачной на фоне серого дня. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, и что-то держал в руках.

Лиам прищурился. Парень кормил кота.

Чёрного кота. С ободранным левым ухом.

С наглой, до отвращения знакомой мордой.

С глазами цвета изумрудов — точно таких же, как у фарфоровой статуэтки на подоконнике в его квартире.

Кот ел что-то с ладони парня — мелкие кусочки, возможно, сыр или колбасу — и выглядел при этом так, будто делает одолжение всей вселенной. А потом он поднял голову и посмотрел прямо на Лиама.

Кот улыбнулся.

Это не было игрой воображения. Не было галлюцинацией от недосыпа. Чёрный кот с ободранным ухом смотрел на него через весь двор, и его морда выражала то же самое выражение, что и у Марселя на подоконнике. Я что-то натворил. И ты никогда не узнаешь, что именно. Но тебе это понравится.

Парень, заметив движение кота, обернулся.

Серые глаза встретились с зелёными.

Время снова дало сбой. Лиам физически ощутил, как этот взгляд проходится по нему — не просто смотрит, а сканирует. Слой за слоем. Маска шута. Броня цинизма. Усталость. Голод. Трещина. Пустота. Всё, что он прятал годами, было выставлено напоказ за долю секунды.

А потом серые глаза снова приняли то самое выражение. Брезгливое. Равнодушное. Ничего интересного.

Пыль.

Парень поднялся плавным, текучим движением. Кот тут же перебрался к нему на руки, устроившись на сгибе локтя, как на троне. И они пошли. Не быстро, не медленно. Просто пошли прочь, в сторону арки, ведущей на соседнюю улицу.

Лиам смотрел им вслед ровно две секунды. А потом ноги снова сработали быстрее мозга.

Он догнал их у самой арки. Рука сама выбросилась вперёд и сомкнулась на плече парня — поверх дорогой ткани пальто, ощущая под ней хрупкую, почти птичью кость.

Парень остановился. Обернулся.

Они стояли так близко, что Лиам мог сосчитать ресницы. А он считал — потому что его мозг в стрессовой ситуации всегда цеплялся за детали. Тёмные, длинные, чуть загнутые вверх. И глаза — теперь он видел их вблизи. Серые. Но не просто серые. В радужке были вкрапления: серебро, штормовая синева, искры графита, тонкий ободок почти чёрного по краю. Глаза, в которых шла зима.

Молчание длилось. Три секунды. Пять.

Лиам открыл рот, не зная, что скажет. Что-нибудь остроумное. Что-нибудь язвительное. «Простите, вы не подскажете, ваш кот — это мой кот или у меня галлюцинации?» «Мы не встречались в прошлой жизни? Кажется, вы тогда меня казнили». «Ваши глаза. Они настоящие или вы носите линзы, чтобы пугать людей?»

Ничего не вышло. Слова застряли в горле, как рыбья кость.

И тогда парень заговорил.

Голос был под стать внешности — низкий для такого хрупкого тела, спокойный, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся или долго молчал. И холодный. Очень холодный.

— Уймись, Рене.

Он сбросил руку Лиама с плеча одним точным движением — не грубо, но безапелляционно. Так сбрасывают прилипший лист. Так стряхивают пепел.

И ушёл. Чёрные волосы качнулись, кот на руке даже не пошевелился, только проводил Лиама изумрудным взглядом через плечо хозяина. Арка поглотила их. Пусто.

Лиам остался стоять. Рука всё ещё висела в воздухе, там, где только что было плечо незнакомца. Медленно опустил.

Рене.

Он не знал никого с таким именем. Ни одного знакомого. Ни одного персонажа из книг, которые он читал. Ни одного исторического деятеля, о котором думал в последнее время. Имя было пустым. Чужим. Ничьим.

Но где-то глубоко, на уровне инстинкта, на уровне того, что старше логики и памяти, что-то отозвалось. Как эхо в пустом колодце. Как нота, которую ты никогда не слышал, но пальцы сами знают, где её взять на грифе.

Рене.

Он тряхнул головой. Чёлка упала. Он откинул её назад резко, почти зло.

— Так, Эпинэ, — пробормотал он себе под нос, доставая сигарету дрожащими пальцами. — Тебе нужен сон. Сутки. Минимум. А лучше двое. И психиатр. Нет, сначала сон, потом психиатр. Или, наоборот.

Щелчок зажигалки. Огонёк. Первая затяжка — горькая, обжигающая, отрезвляющая.

Он ведь Лиам. То есть Уильям. Уильям Эпинэ. Названный в честь деда, который когда-то держал его на руках и, возможно, единственный любил просто так, без условий. Мать звала его Лиамом, потому что «Уильям» звучало слишком официально для маленького мальчика с вечно падающей на глаза чёлкой. Он знает это. Помнит. Документы есть. Свидетельство о рождении. Паспорт.

Рене.

Нет. Это не он. Парень явно обращался к нему — смотрел прямо в глаза, говорил прямо ему. Но, возможно, обознался. Возможно, у него какие-то свои тараканы.

Возможно, он сумасшедший. Возможно, я сумасшедший. Возможно, мы оба сумасшедшие, и это прекрасное начало для французского артхаусного фильма, который никто не поймёт.

Он докурил сигарету до фильтра, обжёг пальцы, выругался сквозь зубы и швырнул окурок в урну. Промахнулся. Поднял, швырнул снова. Попал.

Внутренний голос, тот самый, циничный и язвительный, который всегда был его единственным союзником, звучал сейчас неуверенно. Ты просто переутомился. Карта оказалась в сумке, потому что ты сам её туда положил и забыл. Кот похож на статую, потому что чёрные коты все похожи. А имя… имя тебе показалось. Он сказал «уймись» кому-то другому. Может, коту. Может, у кота имя Рене. Коты с ободранными ушами и наглыми мордами вполне могут носить человеческие имена. Это по-французски.

Да. Кота зовут Рене. Точно. Гениально. Всё сходится.

Лиам сунул руки в карманы пальто и быстрым шагом пошёл к метро. Ему действительно нужно было выспаться. И, возможно, выпить. Впервые за долгое время ему действительно хотелось выпить — не для образа, не за компанию, а чтобы отключить этот чёртов внутренний монолог.

Но перед тем, как нырнуть в подземный переход, он остановился и посмотрел на арку, за которой исчез парень с котом.

Там никого не было. Только февральский ветер гнал по брусчатке обрывок старой газеты.

— Рене, — прошептал Лиам одними губами, пробуя имя на вкус.

И тут же одёрнул себя. Откинул чёлку. И пошёл домой.

Дома его встретил Марсель. Фарфоровый кот сидел на подоконнике, ловил изумрудными глазами последний дневной свет и улыбался своей нахальной мордой. Лиам долго смотрел на него. Потом подошёл, взял в руки, перевернул. На дне статуэтки была выцарапана крошечная буква «R».

Он поставил кота обратно. Очень осторожно. Словно тот мог разбиться от резкого движения.

— Спокойной ночи, Марсель, — сказал он, выключая свет. — Или как там тебя на самом деле.

В темноте изумрудные глаза, казалось, продолжали светиться ещё несколько секунд после того, как лампа погасла. А может, и не казалось.

Лиам лёг в кровать, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. А на столе, под стеклянным пресс-папье, лежала карта Колеса Фортуны. И если бы кто-то посмотрел на неё в эту ночь, он бы увидел, что колесо на рисунке медленно, почти незаметно, повернулось на одно деление.