Фанфик "Сводные братья"

Караг думал, что у него есть неделя.

Неделя, чтобы свыкнуться с мыслью, что его жизнь рушится. Неделя, чтобы попрощаться с друзьями. Неделя, чтобы хотя бы привыкнуть к имени Маркус. Неделя, чтобы собраться с силами для разговора с собой: о том, что он больше не будет жить в доме, где прошло его детство, что его комната достанется чужим людям, что его школа останется в прошлом.

Но на следующее утро мама вошла в его комнату, уже одетая. На ней был тот же синий костюм, что и вчера, но сейчас он выглядел иначе — более буднично, более окончательно. Волосы собраны в пучок, лицо бледное. Она не спала всю ночь — Караг видел это по красным глазам, по тени под ними.

— Собирай вещи, — сказала она. — Мы переезжаем сегодня вечером.

Караг смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает злость. Горячая, тяжёлая, она поднималась откуда-то из груди, сжимала горло, мешала дышать.

— Ты сказала — через неделю.

— Передумала. Маркус сказал, что комната готова. Зачем ждать?

— Меня спросить?

— Караг.

— Меня спросить, хочу ли я переезжать сегодня? Хочу ли я вообще переезжать? Хочу ли я жить с каким-то мужиком и его сыном?

— Это не какой-то мужик. Это моя семья.

— Для меня они чужие.

Он сказал это и сразу пожалел. Лена побледнела так, что веснушки на её лице стали ярче, почти болезненными. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла. Потом открыла снова.

— Я знаю, что это тяжело, — сказала она. — Я знаю, что ты злишься. Но я прошу тебя — дай шанс. Пожалуйста. Не для меня. Для себя. Ты заслуживаешь иметь семью, Караг. Полную семью.

— У меня была семья, — сказал он. — Ты и я. Этого было достаточно.

Она отвернулась. Караг увидел, как её плечи дрогнули, и понял, что она плачет. Ему захотелось подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Слова застревали в горле, скованные обидой и страхом. Страхом перед неизвестностью, перед будущим, в котором он не был нужен.

— Уйди, — сказал он. — Я соберусь.

Она ушла.

Караг сидел на кровати, сжимая край одеяла, и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Он не плакал с детства. Научился не плакать, потому что маме было тяжело, а он должен был быть опорой. Он был её мужчиной в доме, тем, кто не плачет, когда страшно, кто держит удар, когда всё идёт не так.

Но сейчас он чувствовал, что теряет последнее, что у него было — себя.

Он встал, достал из шкафа рюкзак, начал складывать вещи. Руки двигались механически, как у заведённой машины. Футболки, джинсы, тетради, книги. Фотография, на которой они с мамой смеются в парке — ему тогда было десять, и это был один из немногих дней, когда она не работала. Он положил её в рюкзак последней, бережно, между страницами учебника.

Вечером они загрузили вещи в машину Маркуса — большую, тёмную, пахнущую кожей и дорогим одеколоном. Караг сел на заднее сиденье, сжал рюкзак на коленях и смотрел, как мама садится рядом с Маркусом. Она улыбалась. По-настоящему счастливо. И эта её улыбка была самой горькой пилюлей, которую ему пришлось проглотить.

Маркус обернулся.

— Караг, — сказал он. — Я рад познакомиться.

Караг не ответил. Он смотрел в окно, на дом, который был его домом. На облупившуюся краску на ставнях, на покосившееся крыльцо, на старый клён, под которым он читал книжки летом. Всё это оставалось позади.

Маркус улыбнулся — мягко, терпеливо — и завёл машину.

Они уезжали из города, который Караг знал с детства. Проезжали мимо его школы, мимо парка, где он играл в футбол, мимо магазина, где покупал мороженое после тренировок. Мимо всего, что составляло его жизнь. Каждый знакомый перекрёсток, каждый светофор, каждая скамейка у дороги — всё это было прощанием.

Он не обернулся. Он не хотел видеть, как его прошлое исчезает в зеркале заднего вида.