Акт XI
В ту ночь Персефона и Аид, оставив двоих смертных наедине, вернулись в царство мертвых. В их покоях, где воздух был пропитан ароматом ночных фиалок, горели факелы из фосфорного пламени. Тени скользили по каменным сводам, отражаясь на пурпурных и фиолетовых простынях.
Аид, сидя на краю ложа, притянул к себе Персефону. Его рука легла на ее талию – не властно, но с силой, от которой у нее перехватывало дыхание.
– Миром движет не порядок, а желание, – прошептал он.
Она улыбнулась, провела ладонью по его груди, чувствуя биение сердца, похожее на гул далекого грома.
– Тогда пусть этот мир живет чувствами, – обольстительно произнесла Персефона.
Пока в подземном мире царила нежность и страсть, на Олимпе разыгрался спор, от которого дрожали колонны.
– Да что такого? – лениво бросил Гермес, закинув ногу на ногу и крутя в привычном жесте золотую монету. – Ну, будут они вместе. И что?
– Что?! – взвыла одна из мойр, тонкая и костлявая, с волосами, струящимися как спутанные нити. – Никогда не знаешь, какая мелочь может стать концом мира!
– О, не преувеличивай, – зевнул Гермес. – Мир пережил войны и катаклизмы. Пара влюбленных его не разрушит.
Но другие мойры подняли головы, и их голоса зазвучали как эхо древних прорицаний.
– Судьба – ткань мира, – говорила младшая, едва шевеля губами.
– Каждому узору свое время и место, – шептала средняя.
– Нарушишь ритм – и нить оборвется, – произнесла старшая, и ее ножницы тихо звякнули. – Эти двое отмечены даром, который может изменить ход времен! – продолжила она. – Их встреча должна была случиться после трех переселений душ!
– Значит, они все же созданы друг для друга? – нагло хмыкнул Гермес.
– Не в этой жизни! – завопили мойры так, что порыв ветра сдул монету с его пальца.
Амур и Психея не явились на совет. После выговора от Геры им меньше всего хотелось снова слушать упреки богини, что они «не справляются даже с любовью».
Гера, величественная, с прямой спиной и холодным блеском в глазах, ходила вокруг своего трона, задумчиво поджав губы.
Она, как и Гермес, не верила в конец света – но ненавидела, когда кто-то нарушал порядок, особенно если этот кто-то был женщиной. Гера не терпела непослушания и считала, что богини должны помнить свое место. А Персефона в ее глазах давно переступила черту.
Смотри на нее... решила, что может идти наперекор судьбе – и оставаться безнаказанной.
– Все выходит из-под контроля, – прошептала Гера. – Персефона заигралась.
Она склонилась над своим зеркалом из темного лазурита. В нем, сквозь отблески молний и звезд, виднелись двое смертных – две девушки, спящие в переплетении рук, как два побега одной лозы.
– Возможно, уже слишком поздно, – сказала она холодно.
Комната погрузилась в молчание.
Первой заговорила Деметра. Ее лицо было бледным, словно высеченным из мела, глаза – зелеными, как весенние поля.
– Я знаю, что делать, – тихо произнесла она.
– Ты? – приподняла бровь Гера. – Та, что не смогла удержать собственную дочь?
Деметра не дрогнула:
– Именно поэтому я не позволю случиться этому.
Богиня исчезла.
– Что она задумала? – спросил Гермес, но никто не ответил.
Гера нависла над зеркалом, затаив дыхание.
Деметра явилась во сне к Софи де ла Фонтен – бабушке Ирис. Сон был ярок и ядовито реален: богиня показала ей внучку, спящую в объятиях девушки, а потом дом, где эта девушка жила, ее работу и ее музыку – все, что она собой представляла.
– Весьма топорно, – хмыкнул Гермес, наблюдая за происходящим через зеркало.
– Зато действенно, – рявкнула Гера.
Софи вскрикнула и проснулась с бешено колотящимся сердцем. Ее трясло от ярости.
То, что внучка сбежала с прослушивания, и так злило ее до безумия. Но Софи знала: паника бесполезна. Это было не впервые. У нее уже была дочь, которая убегала из дома, хлопала дверями и все равно возвращалась.
Софи была уверена: Ирис тоже вернется.
Но если она притащила в ее дом эту мерзавку, пусть пеняет на себя!
Боги вновь склонились над зеркалом. Они видели, как Софи, накинув халат, открыла дверь комнаты внучки – и застыла, как пораженная громом.
Перед ее глазами возник образ, от которого она не могла избавиться уже много лет: дочь, некогда влюбившаяся в бедного мигранта и погибшая вместе с ним.
Эта сцена разбудила старую боль, и в глазах Софи вспыхнул план – опасный, как змеиный укус.
– Какая коварная женщина, – пробормотала Гера, наблюдая за тем, что задумала бабушка Ирис.
– И жестокая, – добавил Гермес, с отвращением угадывая весь смысл ее затеи.
– Она делает это во благо, – холодно возразила Деметра.
Зал снова погрузился в тишину. Мойры переглянулись и довольно кивнули.
Нет, они не верили, что наступит конец света. Но им надоело, что Персефона, ослепленная своей властью, вмешивается в их работу.
– Пора напомнить ей, кто ткет полотно судеб, – прошипела старшая, и ее ножницы тихо щелкнули в воздухе.
Февральское небо постепенно белело, заливая окна спальни мягким жемчужным светом. Ирис и Виолетта проснулись рано, но не решались пошевелиться – словно любое движение могло разрушить хрупкое волшебство между ними. Ирис лежала, прислушиваясь к дыханию Виолетты, чувствуя, как бьется ее сердце.
Виолетта провела пальцами по ее волосам. Ирис прижалась к ней ближе, ее ладонь скользнула по груди Виолетты, стремясь ощутить знакомое тепло. Она ответила легким поцелуем в висок, потом щеку, и их дыхание переплелось.
Мгновение, и весь мир снова сузился до этих прикосновений.
Ирис улыбнулась, полусонная, а Виолетта задержала губы у ее шеи. В воздухе стоял аромат ее кожи, и Виолетта повела носом, вдыхая его.
– Еще немного, – шепнула Ирис, не открывая глаз.
– Если бы можно было поставить мир на паузу, – тихо ответила она.
Виолетта поцеловала ее снова, в этот раз жадно. Она изо всех сил пыталась удержать мгновение, не дать ему рассыпаться.
Но жизнь шла своим чередом, наступил новый день, и вместе с ним налетело все то, от чего они бежали.
Виолетта поднялась, взглянула на телефон и, тяжело вздохнув, набрала номер Реми.
– Реми, ты как? – спросила она тихо.
Из трубки донеслось невнятное бормотание. Друг был в ужасном состоянии. Виолетта испугалась, как бы он не сделал что-то с собой... Реми отключился, и Виолетта прикрыла глаза.
– Я должна помочь ему.
Ирис, все еще укутанная простыней, обняла ее за плечи.
– Ты не должна... – сказала она мягко, будто старалась снять с нее невидимую тяжесть.
– Сегодня у меня утренняя смена в кафе, – она грустно улыбнулась, – и мне стоит уйти до того, как все в твоем доме проснутся. – Виолетта начала одеваться.
– Хорошо... – растерянно протянула Ирис.
Она тоже не знала, как вернуться в реальность.
Как показаться на глаза бабушке?
Что делать со скрипкой?
И главное... как ей видеться с Виолеттой?
Почувствовав укол совести, Виолетта опустилась на корточки перед Ирис и заглянула ей в глаза.
– Когда я снова увижу тебя? – спросила она, переплетая их пальцы.
– Приходи сегодня вечером, – выпалила Ирис, в ее голосе звучала надежда. – Я буду ждать внизу.
– Приду, – твердо пообещала она и погладила ее по щеке. – Ты... – Она неловко улыбнулась. – Кажется, я начинаю повторяться, но ты восхитительно красива.
Ирис потерлась носом о ее щеку.
– Я буду ждать тебя, – шепнула она Виолетте на ухо.
В это мгновение Виолетта поняла, что, оказывается, она ненавидит прощаться. Прощаться – самое отстойное, что есть в мире. Она заставила себя встать, накинула худи, взяла куртку и уже потянулась к двери, когда Ирис ее остановила.
– Подожди. – Она накинула на плечи халат и выглянула в коридор. – Вроде все спят.
Они на цыпочках спустились по лестнице и направились на кухню – к тому самому окну, через которое пробрались в дом ночью.
Но едва они сделали несколько шагов, как раздался хриплый голос:
– Ты все-таки вернулась?
Обе замерли. Говорила Софи.
Она сидела в гостиной и, к их облегчению, не увидела их.
– Иди на кухню, – быстро прошептала Ирис. – Я отвлеку ее.
Виолетта кивнула и скрылась за поворотом коридора. Ирис, стараясь выглядеть спокойной, вышла в гостиную. Перед ней стояла бабушка – уже идеально одетая и причесанная, с чашкой кофе в руке. Она оглядела растрепанную внучку с головы до ног. Взгляд Софи был колючим и цепким.
– Я ведь говорила тебе сделать кератин... – раздраженно заметила она, не скрывая недовольства.
Ирис не успела ответить – из кухни донесся звон разбитой посуды. Потом – глухой шум, будто кто-то упал.
– Воришка! – закричала кухарка.
Ирис сорвалась с места.
Все поплыло перед ее глазами, когда она вбежала на кухню. Два огромных охранника уже держали Виолетту. Один сжал ее руки за спиной, другой вдавил в стену так, что она едва могла дышать.
– Нет! – крикнула Ирис. – Нет, она не вор! Отпустите ее!
– Полиция уже в пути, – спокойно сказал один из охранников, будто и не слышал ее, обращаясь к кому-то за ее спиной.
Ирис обернулась – в дверях стояла Софи.
Холодный надменный взгляд, приподнятая бровь, голос, лишенный всяких эмоций:
– Так-так... И что же она украла?
– Я не вор! – сквозь зубы выдохнула Виолетта и резко дернулась, пытаясь вырваться.
Охранники начали рыться в ее карманах. Один из них извлек блестящие часы Cartier из белого золота, потом – маленький бархатный мешочек с украшениями, которые Ирис узнала мгновенно.
Это были ее вещи.
Мир вокруг застыл.
Она смотрела на находку, и воздух будто откачали из легких.
– Что... как... – прошептала Ирис растерянно.
Виолетта кое-как обернулась и увидела драгоценности. Шок отразился на ее лице.
– Это не я! – в отчаянии выкрикнула она. – Клянусь, не я!
Ирис вспомнила, как она звонила Реми. Ее взволнованный голос.
«Я должна помочь ему...»
Ее разум метался, отказываясь верить, а сердце? Болезненно разрывалось в клочья.
Полиция приехала быстро, даже слишком.
Мужчины в форме потащили Виолетту к выходу, она, сопротивляясь, оглядывалась и кричала:
– Посмотри на меня! Ирис, посмотри на меня!
Земля под ее ногами качнулась. Она обессиленно облокотилась на край кухонного стола, едва не теряя сознание.
Не в силах смотреть на Виолетту, она все же подняла глаза – на бабушку.
На лице Софи сиял триумф, ликующий, безжалостный. В уголках губ – довольная усмешка, в глазах – торжество победы.
Ирис все поняла.
Рывок.
Она бросилась вслед за ними.
– Стойте! Стойте! Я сама ей все отдала! – крикнула Ирис, не в силах сдержать слез.
– Держи ее, – скомандовала Софи.
Охранник подхватил Ирис как тряпичную куклу.
Она билась в его руках, крича:
– Я сама! Сама отдала ей это!
Последнее, что успела увидеть Виолетта, – рвущаяся к ней Ирис.
В ту секунду она поняла, что ошибалась, думая, что ей ничто никогда не разобьет сердце. Жизнь научила ее терпеть боль и несправедливость, но не подготовила к такому.
Силуэт Ирис, плачущей и зовущей ее, стал тем, что навсегда расколет ее сердце.
– Ты ведь этого и добивалась? – спросил Аид, пристально глядя на богиню. – Это же и было твоим замыслом, не так ли?
Персефона долго молчала.
В ее взгляде тлели усталость, горечь, нежность и вина.
– Да, – наконец прошептала она.
Богиня весны кивнула, сдерживая слезы.
Любовь... Самое прекрасное и самое жестокое ее наказание.
Но не так она хотела закончить это испытание – не так...