Акт V
В крошечной девятиметровой студии на окраине Парижа пахло крепким кофе. В углу на столе лежал микрофон, на который была наброшена старая футболка – дешевая замена поп-фильтру, но в этом была своя романтика. Между пустой чашкой и горой разбросанных листков с отрывками из песен стоял компьютер. Мерцающий экран освещал девушку в огромных наушниках, сидевшую за столом.
Виолетта сводила биты, вспоминая ощущение ее ладони в своей. Она переслушала сэмпл, наверное, уже миллион раз, и каждый раз делала один и тот же вывод: чего-то не хватает.
Слова, однако, приходили в голову легко:
Эй, детка, в моих снах
ты часто голая.
И это странно – поцелуй же
был всего один.
Но, засыпая, вижу вновь,
как разметались волнами
Темные волосы по белой простыне...
Эй, детка, мои сны теперь
такие вольные!
Так не должно быть —
ты не дала мне повода.
Но снова сплю и снова снится,
как твое тепло
Ночным пожаром растворяется во мне.
Мягкое, нежное – буквально невесомое,
Оно обманчиво, ведь фейерверки
у тебя внутри.
Да – фейерверки, да – взрывные,
да – горят огнем,
Ночное небо прожигают в мою честь.
Она увидела свое отражение в черном экране и громко фыркнула.
– Ирис меня убьет, – пробормотала она.
Но прежде чем умирать, стоило довести трек до идеала.
Виолетта снова нажала play и тут же, не выдержав, со злостью щелкнула мышкой и выключила.
Все звучало не так, как нужно.
Она взяла телефон и быстро написала: «Вы, случайно, не секретарь Ирис де ла Фонтен? Подскажите, когда я могу увидеть принцессу?»
На другом конце Парижа загорелся экран телефона, но Ирис этого не заметила. Девушка стояла посреди зала, держа скрипку, и повторяла один и тот же пассаж из Шуберта.
– Стоп! – профессор Верман поднял руку, и звук мгновенно смолк.
Он несколько секунд молча смотрел на Ирис, потом тихо сказал:
– Все идеально. Технически. Но музыкально – все хуже некуда.
Профессор в дорогом безупречном костюме сделал пару тяжелых шагов по залу, закинув руки за спину.
– Ты играешь, как метроном.
– Простите, – шепнула Ирис, опустив смычок.
– Не надо «простите». Объясни, что ты сейчас сыграла? – спросил он спокойно, но с железной ноткой в голосе. – Где развитие? Где кульминация?
Ирис замялась:
– Я...
Верман раздраженно выдохнул:
– Ирис, это не сборник этюдов Крейцера. Это музыка. Здесь есть логика, направление и смысл.
Он подошел ближе и указал на ноты на пюпитре.
– Вот, видишь? Виолончели задают тему, и ты должна ее подхватить – не механически, а вдыхая жизнь в мелодию. Но сейчас у тебя просто-напросто набор звуков, который не вызывает никаких чувств.
– Я пыталась... – начала Ирис.
Но профессор перебил ее:
– Нет, ты не пыталась, ты играешь на автопилоте. Это никуда не годится!
Он сделал паузу и продолжил уже тише, но все с тем же раздражением:
– Через неделю прослушивание в консерватории. Там не будут слушать, насколько чисто ты играешь. Им важно, насколько ты можешь заставить чувствовать музыку своим исполнением. Это то, что отличает талант от ремесленника.
Бабушка Софи, сидевшая сбоку, нервно сжала подлокотники кресла. Ирис ненавидела, когда та присутствовала на репетициях, но попросить бабушку не приходить не решалась – понимала, какая это будет обида.
– Начни с репризы, – коротко бросил профессор.
Ирис кивнула и снова подняла смычок. Она пыталась сосредоточиться, но мысли ее путались. Перед глазами вдруг всплыл силуэт Виолетты. Ирис отдала бы все на свете, лишь бы репетиция закончилась и она смогла бы ее увидеть. Но время тянулось мучительно долго.
Хмурое лицо бабушки мелькнуло в поле зрения, и взгляд Ирис невольно скользнул к окну, где отражалось ее собственное напряженное выражение лица.
– Нет, стоп! – резко сказал Верман. – Опять не слышишь альтов. Ты все время опаздываешь на их вступление. И зачем ты берешь фа-диез так, будто это акцент? Это не акцент, это продолжение линии!
Он устало провел рукой по волосам.
– Ты все время вне музыки. Пальцы работают, а голова где-то далеко.
Ирис молчала. Пальцы дрожали, смычок чуть вибрировал в руке.
– У тебя великолепная школа, Ирис, – произнес профессор уже тише. – У тебя есть отменный слух и техника. Но если ты не начнешь думать – это все бессмысленно.
Она не ответила.
– Все, на сегодня хватит, – сказал Верман и, отходя, добавил почти себе под нос: – В таком состоянии на сцену нельзя выходить.
Ирис сделала вид, что не услышала его. Стоило профессору уйти, как на нее набросилась бабушка.
– Дорогая, что это было? – тихо, но возмущенно спросила она. – Почему ты меня так позоришь?
В комнате резко стало холодно. Ирис ненавидела, когда бабушка говорила таким тоном. Обычно она начинала оправдываться и стараться в тысячу раз больше, но в этот раз что-то внутри оборвалось.
Она повернулась и хмуро произнесла:
– Думаю, мне разонравилась скрипка.
Слова прозвучали едва слышно, но будто оглушили бабушку. Софи де ла Фонтен смотрела на внучку широко раскрытыми бледно-голубыми глазами и не могла поверить в услышанное.
– Просто я... – Ирис спрятала скрипку в футляр и начала мерить комнату шагами. – Я ненавижу свои репетиции в последнее время, ненавижу держать скрипку, ненавижу играть... я просто... – Она споткнулась на этих словах и, упав в кресло, закрыла лицо ладонями. – Я так устала от всего этого...
Признание далось ей тяжело, но вместе с ним будто стало легче дышать. Эмоции, что давили на грудь, наконец вырвались наружу.
Комната погрузилась в вязкое молчание.
– Ненавидишь... – Бабушка то ли спросила, то ли просто повторила. От ее холодного голоса по коже Ирис пробежали мурашки. – Значит, я, как идиотка, выписываю тебе лучших преподавателей, умоляю людей тебя послушать и чему-то научить, а ты решила, что все это ненавидишь? Сядь ровно и посмотри на меня! – взревела Софи.
Спина выпрямилась сама собой, в животе все сжалось. Ирис смотрела на бабушку – в ее лице не было ни капли жалости, только злость и негодование.
– Я просто... – начала девушка, но договорить не успела.
– Просто что? – перебила Софи. – Ты просто избалованная девочка, которая не видела реальной жизни! У тебя все есть! Все! Думаешь, люди так живут? С дорогими скрипками и профессорами по четыреста евро в час? Очнись!
Ирис не знала, что сказать. Ей вдруг захотелось извиниться, но она прикусила язык, напоминая себе, что не сказала ничего ужасного. Ей действительно больше не нравилась скрипка. Она мечтала никогда больше не держать ее в руках. Но как это объяснить?
– Я не позволю тебе спустить все наши старания в унитаз, поняла? – продолжала Софи. – Иди прими душ, успокойся и больше никогда не произноси вслух этих слов. Сильный человек управляет своими эмоциями. Слабый идет у них на поводу – и в конце концов остается ни с чем.
Софи де ла Фонтен строго посмотрела на внучку.
«Не мои гены, – с горечью подумала она. – Никогда бы я так не распустилась».
Ирис медленно поднялась с кресла и, понурившись, направилась к двери.
– Этот мир не уважает слабость, Ирис. Не будь размазней.
Ирис выбежала из комнаты, сражаясь со слезами. Бабушка с отвращением поджала губы. Оставшись в тишине, она злилась еще сильнее.
Виолетта, не получив ответа, отправила новое сообщение. Экран телефона Ирис, забытого на столе, снова загорелся. Тяжело вздохнув, бывшая оперная дива встала и взяла айфон в руки. Очков у нее не было, поэтому она сощурилась и отодвинула устройство подальше, пытаясь рассмотреть текст.
Ей бы это не удалось, если бы на помощь не пришел бог с луком за плечом и светлыми кудряшками на голове.
Щелкнув пальцами, он вернул ей зрение на короткий миг – и бабушка успела прочитать:
«Я скучаю, моя Ирис. Что насчет того, чтобы теперь посмотреть мой мир?»
Злость новой волной поднялась в ней.
«Так вот в чем причина! – поняла она. – Какая-то идиотка вскружила ей голову».
Амур довольно хмыкнул и, повернувшись к своей жене Психее, сказал:
– Можно сказать, поручение Геры мы выполнили. Эта мадам ни за что не позволит своей любимой внучке связаться с этой девушкой.