Глава 15
Скарлетт сидела перед роялем в своей комнате, окутанной вечерним мраком из-за тяжелых темных занавесок. Рядом потрескивала ароматическая свеча с деревянным фитилем, напоминая раскаленные поленья в камине. Музыкальный инструмент, когда-то принадлежавший ее матери, был единственным предметом, до которого Элисон не смогла дотянуться. Женщина пыталась уничтожить этот огромный кусок памяти, но так и не смогла полностью избавиться от призрака бывшей подруги, место которой она заняла.
Доминик сидел на удобном диване, от нечего делать перелистывая глянцевые журналы Скарлетт, хранившиеся в комнате пачками. Он делал это от скуки. Несколько часов назад, когда Скарлетт уснула на нем, он аккуратно укутал ее в плед и вернулся на пост. Теперь же, проснувшись, девушка была готова поразить его своим талантом.
Доминик отложил журнал и, застыв, принялся внимательно следить за Скарлетт, которая величественно уселась на банкетку.
Её длинные, тонкие пальцы, как паучьи лапки, опустились на слоновую кость, и комната наполнилась музыкой. Это было не светское, виртуозное исполнение, а отчаянный, скорбный монолог. Она играла что-то, что звучало как Реквием, — скорбь по прошлому, которое невозможно было вернуть.
Мелодия началась тихо, в миноре, с низких, тягучих аккордов, похожих на глубокие, томные вздохи. Пальцы касались клавиш с невероятной легкостью, но при этом извлекали мрачный, плотный звук, который окутывал, как густой, холодный мрак. Паучьи лапки ползли по нижнему регистру, словно разыскивая что-то потерянное в темноте.
Затем темп ускорился. Правая рука Скарлетт начала играть тремоло и арпеджио — быстрые, ломаные пассажи, которые звучали как задыхающаяся истерика или отчаянный крик. Пальцы взмывали над клавишами, касаясь их с нервной, но точной яростью.
В какой-то момент музыка достигла кульминации. Обе руки Скарлетт обрушились на центр клавиатуры мощным, диссонирующим аккордом, который был чистым криком боли и несправедливости. Её тело напряглось, но голова оставалась опущенной, словно она молилась роялю.
Резко наступила тишина.
Затем мелодия вернулась. Левая рука держала одинокий, повторяющийся бас, как неумолимый рок или тиканье часов. А правая рука начала играть простую, нежную тему, используя педаль, чтобы растянуть звук. Звук был чистый, кристальный и невыносимо хрупкий, как последнее ускользающее воспоминание о матери.
У Доминика перехватило дыхание. Она не просто играла. Она переживала свою жизнь. Жизнь и смерть матери. И эта песня, этот предсмертный крик раненого дикого животного, посвящалась ей.
Закончив, девушка опустила руки и тяжело выдохнула, словно избавилась от всего эмоционального груза.
— Это было... больно, Скарлетт. Ты очень талантлива.
— Это заслуга матери. Она научила меня всему, что я знаю и умею, Доминик.
Её голос был хриплым.
— Спасибо, что был рядом. Но если кому-то расскажешь о моей слабости, о том, как я себя ощущала, то поверь, ни Бог, ни Дьявол тебе не помогут.
Девушка посмотрела на него так злобно, что можно было провалиться под землю. Не такой реакции Доминик ожидал, после того как он помог унять ее боль. Но ее агрессия была понятной. Скарлетт хотела оставаться для всех холодной, злобной стервой. Доминик застал ее в самый интимный и неподходящий момент. Свидетели долго не живут, а тем более свидетели в этом доме.
— Хорошо. Можешь не переживать. Я не из тех, кто треплет языком, — сухо ответил он.