⋆. 𐙚˚࿔ эта иная истребительница 𝜗𝜚˚⋆

Солнечный свет, густой и пыльный, тяжёлыми квадратами лежал на полу её комнаты. Аля лежала навзничь на кровати, уставившись в потолок, где играли тени от ветвей старого дерева за окном. Скука была не просто состоянием, а физическим ощущением - вязким, как кисель, заполняющим всё внутри. Она уже перебрала все способы себя развлечь.

Утро началось с яростной уборки, доведённой до абсурдного блеска. Каждая безделушка была протёрта, каждое платье пересмотрено и аккуратно развешано. Потом был черед рисования: несколько язвительных шаржей на знакомых, сложный орнамент на полях блокнота. Но вдохновение, как назойливый мотылёк, улетело. Она бралась за книги - романы, трактаты, даже скучные отчёты по семейному бизнесу - но буквы сливались в чёрные, безжизненные строчки, не желая складываться в смыслы.

<"Всё. Я официально умираю. Кончина наступит от тотального отсутствия повода для сарказма. Преждевременная смерть юной истребительницы, настигшая её не в схватке с демоном, а в борьбе с домашней пылью. Ирония, достойная чёрного юмора"> пронеслось у неё в голове.

Она перевернулась на бок, уткнувшись носом в прохладную шёлковую наволочку. Мысли, лишённые внешней цели, начали блуждать хаотично. Всплыли обрывки вчерашнего: ликующий крик, ощущение полёта в прыжке, холодная рукоять меча. Потом - лица тех людей, их глаза. Облегчение. Это было... приятно. Но сейчас, в одиночестве, эта приятность казалась какой-то далёкой, почти чужой.

<"Мама на работе, сестра бог знает где пропадает, отчим в своих конторах... Чувак свалил куда-то"> подумала она, переворачиваясь на бок. Кот, предатель, вероятно, грелся на солнце в саду. Одиночество, обычно такое комфортное и желанное, сегодня давило тисками. Оно было другого качества - не уединение, а изоляция.

Именно в этой вакуумной тишине воспоминание накрыло её мягкой, но настойчивой волной. Письма.

Они пришли как раз перед финальным отбором, большой, потрёпанный конверт с заграничными марками и знакомым, корявым почерком. Она тогда, в предвкушении испытаний, сунула их в ящик комода со скоропалительной мыслью: «Прочту на отборе, в перерывах между убийствами демонов. Будет как кусочек дома». Но на отборе было не до писем. Там была стратегия, глициния, скука и та самая первая триумфальная пыль. А потом - возвращение, драка, месть краской, поход в город, шитьё, встреча с семьёй... Конверт благополучно выветрился из головы.

Теперь это воспоминание ударило с силой спасительного плота. Аля резко вскочила с кровати.

<"Где? Куда я их... А, точно>".

Аля взяла в руки конверт. На нём - знакомые, до боли родные почерки, смешавшиеся в едином порыве. Все сразу. Сердце ёкнуло - то ли от предвкушения, то ли от внезапно нахлынувшей тоски.

Она взяла тяжёлый свёрток, вернулась на постель, устроилась поудобнее, подложив под спину подушку, и, с почти церемониальной медлительностью, развязала верёвочку.

Письмо было длинным, на нескольких листах, исписанных с обеих сторон. Сначала шли строчки от *** - размашистые, с кляксами, полные восклицательных знаков и подчёркиваний. Потом аккуратный, каллиграфический почерк *****, и делившейся новостями с методичной обстоятельностью. И наконец - угловатые, стремительные буквы от ****, всегда попадавшие в самую суть.

Но постепенно, по мере того как листы перекладывались один за другим, улыбка становилась всё более призрачной. Между строк, поверх смешных историй и бытовых жалоб, проступало что-то иное. Огромное, непреодолимое расстояние. Не только в вёрстах. Во времени. Эти события, описанные с таким жаром, произошли недели, а может, и месяцы назад. Пока письмо путешествовало через полмира, пока она проходила свой отбор и убивала первого демона, её подруги уже пережили что-то новое, о чём она не знает. Их жизнь текла там, в том странном, стремительном, чужом теперь СССР, а её - здесь, в этой красивой, чопорной, смертельно опасной Японии.

Она дошла до конца. Последние слова были общими, написанными всеми тремя: «Скучаем жутко! Пиши скорее! Расскажи всё-всё про свою азиатскую авантюру!»

Аля опустила листы на колени. Грусть накатила не рывком, а тихой, глубокой волной. Она не плакала. Просто сидела, ощущая холодок пустоты в груди, глядя на солнечные прямоугольники на полу. Губа чуть дрожала.

Единственные люди, кроме семьи, которые понимали её странный сплав язвительности, стеснительности и амбиций, были недосягаемы.

Переписка - это лишь эхо, задержанное, искажённое временем. Это не совместный смех над глупой шуткой, не молчаливое понимание взглядом, не возможность просто прийти и поваляться у кого-то в комнате, не говоря ни слова.

<"Дуры, - подумала она беззлобно, глядя на письма. - Совершеннейшие дуры. Сидят там, в своём красном царстве, думают, что у меня "авантюра". А у меня тут... демоны, идиоты в масках, и больше никого">.

Одиночество приобрело новый, чёткий контур. Оно было не фоном, а проблемой. Конкретной, как задачка по тактике. И решать её, похоже, предстояло ей самой.
Спустя неизвестное количество времени, когда солнце сместилось и тень от окна легла ровно на середину комнаты, Аля вздохнула. Грусть не ушла, но отступила, уступив место привычному, слегка раздражённому принятию. Что поделать. Валяться дальше бессмысленно. Она аккуратно сложила письма, вернула их в ларец, щёлкнула замком.

Терпеть этот балахон и пустоту комнаты ещё секунду было нельзя.

«Так. Всё. Собираемся».

Следующие сорок минут не имели ничего общего с бесцельным «пойду прогуляюсь». Это был стратегический вылазочный протокол. Сначала - долгая, тщательная процедура у зеркала. Тон, пудра, чёткие стрелки, удлиняющие и без того странные глаза, лёгкий румянец и плотный слой бледно-розовой помады. Волосы были распущенные. На теле было чёрно-белое кимоно.

Она вышла на улицу, и мир растворился.

Вот что было самым странным. Она шла, а прохожие не имели лиц. Не в том смысле, что они были слепыми пятнами. Нет, это были фигуры, силуэты, движущиеся пятна цвета и ткани. Где-то там, на месте лиц, должно было быть что-то - нос, рот, глаза. Но её сознание отказывалось это регистрировать. Оно видело размытое пятно, затем следующее, затем третье. Голоса сливались в один белый, гудящий шум, в котором нельзя было разобрать ни слова.

Шаги, скрип повозок, смех - всё это превратилось в фоновое статическое шипение, в звук дождя по жести.
Она была призраком, плывущим сквозь толпу других призраков. Ни один взгляд не зацепился за её безупречный макияж, ни один поворот головы не последовал за её фигурой.

Она не просто была одна - она была нездешней. Частицей, занесённой сюда из другого измерения, где правила были иными, а воздух пах страхованием и сталью. Ей это нравилось. В этом была странная, извращённая безопасность. «Никто не тронет. Никто не увидит. Можно просто... не быть».

Но с каждым шагом эта невидимость начала давить.

Она проходила мимо двух силуэтов в платьях, чьи безликие головы были склонены друг к другу в доверительном, интимном жесте. Их плечи слегка подрагивали - они, должно быть, смеялись. Звука смеха она не слышала, только этот ровный гул. Но сам жест, сама близость - они жгли.

Она видела группу силуэтов, которые толкали друг друга, жестикулировали, их движения были полны какой-то глупой, простой, общей энергии. К ним можно было бы испытывать презрение.

Но сейчас сквозь презрение пробивалось что-то иное. Острое и колкое. Они были вместе. Они касались друг друга. Их миры соприкасались. Её мир был гладким, отполированным, непроницаемым шаром, и он катился по этому городу, не оставляя следов и не получая царапин.

И в голове, с безжалостной, хирургической точностью, всплыл вывод. Не желание. Не мечта. Диагноз и приговор.

<"Надо найти друзей. Иначе я навсегда останусь тупорылой одиночкой>".

Мысль была отвратительной в своей банальности и необходимости. «Надо». Как следующий этап миссии. Одиночество перестало быть крепостью. Оно стало вакуумом, в котором её собственные мысли начинали эхом отражаться от стенок черепа, превращаясь в белый шум.

<"А лучше всего..."> её внутренний голос, всегда такой язвительный, на мгновение запнулся. «...лучшую подругу».

Она шла ещё долго, пока день не стал сизым, а безликие силуэты начали растворяться в наступающих сумерках, сливаясь с тенями.

Позже Аля вернулась в поместье, в свою комнату, к своему отражению в зеркале. Крепость на лице была всё так же безупрешна. Но внутри теперь тлела новая, тревожная искра. Задача была получена. Самая сложная из всех. Охота на то, чего нельзя убить, а можно только найти, вот только из-за социофобии Али она не могла себе этого позволить. Единственный вариант, который остаётся - положиться на судьбу.