Глава 5
Дамиан
Запах крови, пота и дешевого адреналина въелся в бетонные стены подвала. Я уклонился от тяжелого хука справа, нырнул под руку противника — здоровенного ублюдка из портового картеля — и нанес короткий, сокрушительный апперкот в челюсть. Хруст кости потонул в диком реве толпы. Громила рухнул на грязный брезент ринга, как спиленное дерево, и больше не шевелился.
Бой окончен. Как и всегда.
Я перешагнул через бессознательное тело, стягивая с рук пропитанные чужой кровью бинты. Вокруг бесновалась толпа. Подпольные бои Валенсии были моей стихией, моим способом выпустить демонов, которые рвали меня изнутри. Здесь меня не просто знали — меня боялись до животного ужаса. Больше, чем полицию, больше, чем местную мафию. Больше, чем моего гребаного старшего брата с его вылизанными костюмами и легальным бизнесом.
Стоило мне спрыгнуть с ринга, как ко мне тут же льнули женщины. Девушки с накачанными губами, в откровенных платьях, пахнущие дорогим парфюмом и доступностью. Одна из них, эффектная брюнетка, провела пальчиком с длинным красным ногтем по моей потной груди, заглядывая в глаза с томной улыбкой.
— Дамиан... ты был великолепен. Может, отпразднуем? У меня или у тебя? — промурлыкала она, прижимаясь ко мне упругим телом.
Я посмотрел на нее. Красивая. Пустая. Как и сотни других, которых я таскал в свою постель в жалких попытках заглушить одну-единственную навязчивую идею. Я грубо, но без лишних эмоций, убрал ее руку со своей груди.
— Отвали, Кармен. Не сегодня, — бросил я, проходя мимо.
Ее возмущенный вздох утонул в шуме зала. Мне было плевать. У меня перед глазами стояло только одно лицо. Бледное, испуганное, с уродливым кровоподтеком, который я сам приказал ей не прятать.
Вернувшись в свой пентхаус, я сразу направился в кабинет. Сбросил пропитанную потом футболку, налил на два пальца чистого виски и тяжело опустился в кожаное кресло перед стеной из мониторов.
Мой личный алтарь.
Моя прелесть.
Мое проклятие.
Экраны светились мягким голубоватым светом, транслируя пустоту убогой квартиры на окраине. Кухня, где вчера захлебывался кровью ее отчим. И спальня. Ее спальня.
Два года.
Семьсот тридцать чертовых дней я болен ею.
Я сделал глоток обжигающего алкоголя, закрыл глаза и снова провалился в тот дождливый ноябрьский вечер. Я тогда только-только провернул жесткую сделку в порту и ехал в бронированном внедорожнике по грязным улицам бедного квартала. И вдруг увидел ее. Она сидела на корточках возле мусорных баков, насквозь промокшая, без зонта, в какой-то тонкой, не по размеру большой куртке. Она прижимала к груди грязного, дрожащего уличного котенка, закрывая его своим телом от ледяного ливня. В тот момент она подняла глаза, и свет фар моей машины выхватил ее лицо.
И всё. Меня словно прошило током. Что-то кольнуло прямо под ребрами — остро, больно, незнакомо. Я, Дамиан Де ла Круз, человек, который ломал кости и вышибал мозги без тени сомнения, вдруг перестал дышать из-за девчонки с огромными, полными вселенской скорби глазами.
Я пытался забыть. Запивал это чувство алкоголем, зарывался в чужие тела, с головой уходил в кровавые разборки. Но тщетно. Я возвращался в тот район снова и снова, как наркоман за дозой. Я начал за ней следить. Сначала из машины, потом пешком.
Я узнал о ней всё. Выпотрошил ее жизнь до самого дна. Я знал, во сколько она выходит из дома, знал, какой кофе она ненавидит, знал, почему она пошла учиться на ветеринара. Это было так предсказуемо и так надрывно: она жила в мире животных, где самым опасным зверем был человек, спавший в соседней комнате. Она хотела спасать беззащитных тварей, потому что никто не спас ее саму. Никто не защитил маленькую Лианну от пьяных кулаков Ливена и безразличия спившейся матери.
Я стал ее тенью. Каждый вечер я провожал ее с работы или учебы, скрываясь в переулках, наблюдая, как она ежится от холода, как ускоряет шаг. Моя одержимость росла. Мне было мало видеть ее на улице. Мне нужно было знать, как она спит, как дышит, когда думает, что одна. За пару дней до того, как те ублюдки попытались зажать ее в переулке, я не выдержал.
Я дождался, когда Ливен уйдет в запой, а мать отключится. Я вскрыл замок их убогой двери за десять секунд. Запах дешевого пойла и немытой посуды ударил в нос, вызвав брезгливую гримасу. Я прошел в ее комнату. Там пахло ею — чем-то цветочным, чистым и отчаянно грустным. Я установил две крошечные камеры, купленные на черном рынке за бешеные бабки: одну на кухне, чтобы видеть, когда этот кусок дерьма Ливен поднимает на нее руку, а вторую здесь, над шкафом, прямо напротив ее кровати.
С тех пор я не спал. Я смотрел.
Дверь моего кабинета тихо открылась, вырывая меня из воспоминаний. На пороге стоял Диего — моя правая рука, единственный человек в синдикате, которому я доверял больше, чем своему пистолету.
— Босс, — он кивнул, проходя внутрь. — Люди, которые навещали Ливена, вернулись. Все прошло чисто. Ублюдок будет ссаться под себя только от одного упоминания твоего имени.
— Хорошо, — глухо отозвался я, не сводя глаз с пустой кровати Лианны на мониторе. Она уже ушла в университет. Без очков. Как я и велел.
Диего подошел ближе, бросив взгляд на экраны.
— Я отправил машину к университету, как ты приказывал. Марко и Тито ждут ее. Но... Дамиан, ты уверен, что стоит так давить?
Я медленно повернул голову к Диего. Мой взгляд был таким, что он невольно отступил на полшага.
— Ты решил учить меня, как мне обращаться с моим имуществом?
— Нет, босс, просто... — Диего замялся. — Себастьян. Мои парни пасли их в парке. Они гуляли. Он купил ей кофе, они мило болтали. Он подвез ее почти до дома. Девчонка смотрела на него так, будто он долбаный святой. Впринципе ты и сам это видел
При упоминании брата стакан в моей руке опасно хрустнул.
Себастьян. Мой дорогой, идеальный старший брат. Рафинированный ублюдок в кашемировом пальто.
— Она смотрит на него, потому что не видит дальше его смазливой морды и вежливых манер, — прорычал я, ставя стакан на стол с такой силой, что виски выплеснулось на полированное дерево. — Себастьян играет в спасителя. Он любит подбирать сломанных птичек, гладить их по перышкам, а когда ему наскучит — ломать им шеи своим равнодушием.
— Он умеет пускать пыль в глаза, — согласился Диего. — Легальный бизнес, благотворительность...
— Благотворительность, мать его! — я вскочил с кресла, чувствуя, как кровь закипает в венах. — Никто не знает, какой осадок гниет под этой его святостью! Никто не знает, как он улыбается, подписывая документы, которые оставляют людей на улице. Он не пачкает руки кровью, нет. Он делает так, чтобы люди сами вешались. А Лианна... она думает, он хороший. Галантный.
Я подошел к панорамному окну. Валенсия лежала подо мной, залитая утренним солнцем, но я видел только тьму.
— Я убью его, Диего. Если он еще раз прикоснется к ней, если еще раз посмотрит на нее своим понимающим взглядом — я вырву ему сердце, клянусь всеми демонами, — мой голос сорвался на опасный шепот. — Она моя. Я нашел ее. Я охранял ее. Я, а не он, вытащил ее из лап тех ублюдков в переулке. Я, а не он, наказал тварь, которая ее избивала!
— Дамиан, — тихо сказал Диего, — Себастьян твой брат. Семья не простит, если ты...
— У меня нет семьи, — отрезал я, резко оборачиваясь. — Есть только она. И она принадлежит мне. Она должна понять, что ее место во тьме, рядом со мной, а не в его фальшивом свете.
— Что прикажешь делать, если Себастьян снова появится возле университета?
Я усмехнулся. Хищно. Мрачно.
— Если Себастьян сунется туда — передай Марко, пусть блокируют его машину. Аккуратно, без стрельбы, но так, чтобы он понял намек. А девчонку — в салон и ко мне. Хватит игр в кошки-мышки.
Диего кивнул, собираясь уходить, но я окликнул его:
— И еще, Диего.
— Да, босс?
— Найди того мудака из ее группы... как его там, который вчера смотрел на нее дольше трех секунд.
— Рикардо? Студент-ветеринар?
— Да, он. Сломайте ему два пальца. На правой руке. Чтобы усвоил, что на чужое смотреть нельзя.
— Сделаем.
Диего вышел, оставив меня наедине с мониторами. Я снова опустился в кресло. На экране камеры, установленной в ее спальне, было тихо. Я представил, как она сейчас сидит на лекции. Испуганная. Закрытая. Без этих дурацких очков, выставляя напоказ свою боль — мое клеймо на ее жизни.
— Ты думаешь, он тебя спасет, Лия? — прошептал я в тишину кабинета, касаясь пальцами экрана там, где должна была быть ее подушка. — Себастьян не знает, что такое настоящая боль. А мы с тобой знаем. Я сожгу этот город дотла, если придется, но ты будешь моей.
Я откинулся на спинку кресла, глядя на часы. До конца ее занятий оставалось два часа. Два часа, прежде чем моя черная машина захлопнет перед ней свои двери, отрезая ее от внешнего мира и фальшивых улыбок моего брата.
Фамильное поместье Де ла Круз всегда напоминало мне искусно вырезанный склеп. Безупречные мраморные фасады, вычурные кованые ворота, которые бесшумно разъехались перед моим внедорожником, и идеально подстриженные газоны, зелень которых резала глаза. За этой картинной роскошью скрывалась гниющая сердцевина, пропитанная ложью, фальшью и холодным расчетом. Я заглушил двигатель, даже не потрудившись припарковать машину ровно на подъездной аллее. Бросил ключи подоспевшему охраннику, который привычно отвел взгляд, не смея смотреть мне в глаза, и толкнул тяжелые дубовые двери.
Внутри царила тишина. Та самая стерильная, звенящая тишина, в которой обычно прячутся самые грязные секреты. Я никогда не лез в официальные дела семейного бизнеса. Пусть мой отец, и его золотой мальчик Себастьян играют в легальных бизнесменов, заседая в советах директоров и подписывая контракты дорогими перьевыми ручками. Они строили из себя элиту Валенсии. Но я знал. Я знал каждую цифру в их теневой бухгалтерии. Знал, через какие портовые терминалы проходит незадекларированный груз, какие оффшоры отмывают их «чистую» прибыль, и кому они заносят взятки, чтобы Себастьян мог и дальше улыбаться на благотворительных вечерах с незапятнанной репутацией.
Я знал их империю лучше, чем они сами, потому что я контролировал тень, которую эта империя отбрасывала.
Но сегодня я приехал сюда не ради них. Я бы сжег этот дом дотла и не моргнул глазом, если бы не один человек.
Я быстро поднялся по широкой лестнице на второй этаж, игнорируя прислугу, которая буквально вжималась в стены при моем появлении. Южное крыло. Дверь из красного дерева. Я нажал на ручку, стараясь не шуметь.
В огромной спальне, зашторенной тяжелыми бархатными портьерами, царил полумрак. Пахло успокоительными каплями, лавандой и застарелой тоской. Моя мать, Изабелла, сидела в кресле у окна, кутаясь в тонкую кашемировую шаль. Она была удивительно красивой женщиной. Аристократичные черты лица, темные волосы, тронутые благородной сединой, и глаза... глаза, которые когда-то горели жизнью, а теперь были полны пепла.
— Дамиан? — ее голос дрогнул, когда она обернулась.
Все мои внутренние демоны, вся моя ярость и жестокость мгновенно затихли, поджав хвосты. Я подошел к ней и опустился на одно колено прямо на дорогой персидский ковер, беря ее холодные, дрожащие ладони в свои огромные руки, на костяшках которых все еще виднелись ссадины от вчерашнего боя.
— Я здесь, мама. Я с тобой.
Она судорожно выдохнула и подалась вперед, прижимаясь лбом к моему плечу. Я чувствовал, как мелко дрожит ее хрупкое тело. Он снова устроил ей ад. Он не бил ее — для такого труса это было бы слишком рискованно, ведь он знал, что я вырву ему кадык голыми руками. Он уничтожал ее словами. Морально стирал в порошок своими изменами, своим пренебрежением и ледяным равнодушием. И она, сильная, гордая женщина из старинного рода, держалась на людях с королевской грацией, но ломалась здесь, за закрытыми дверями.
— Он снова начал этот разговор... о расширении на юг. Я просила его остановиться. Я сказала, что это слишком рискованно, что правительство копает под наши фонды, — шептала она, сжимая пальцами ткань моей черной рубашки. — Он назвал меня истеричкой. Сказал, что мое дело — улыбаться на приемах и не лезть в дела мужчин.
Мои челюсти сжались так сильно, что скрипнули зубы.
— Тише, мама, — я погладил ее по спине, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. — Пусть этот старый дурак тешит свое эго. Его карточный домик скоро рухнет. Я позабочусь об этом.
— Дамиан, прошу тебя, не нужно войны, — она подняла на меня глаза, полные слез. В этих глазах была абсолютная, безусловная любовь. Единственная любовь, которую я когда-либо знал до того, как увидел в переулке девчонку с бездомным котенком на руках. — Ты... ты мой самый светлый мальчик, несмотря на то, какую тьму ты носишь на своих плечах.
Я криво усмехнулся. Только она могла назвать монстра «светлым мальчиком».
— Выпей это, — я дотянулся до столика, где стоял стакан с водой и пузырек с каплями, которые прописал ее личный врач. Я сам накапал нужную дозу. — Тебе нужно поспать.
Она послушно выпила горькое лекарство. Я помог ей лечь в постель, укрыл одеялом и сидел рядом, держа ее за руку, пока ее дыхание не выровнялось, а черты лица не разгладились под действием седативных. Когда она уснула, я осторожно высвободил свою руку. В этот момент мой телефон, стоявший на беззвучном режиме, коротко завибрировал в кармане брюк.
Я достал аппарат. На экране светилось уведомление. Номер был мне прекрасно знаком, хотя и не был сохранен под именем. Это был номер, ради которого я разнес в щепки половину своей души. Лианна.
Я нахмурился. Время близилось к полудню. Она должна была быть на лекциях. Я смахнул уведомление, открывая текст, и едва не рассмеялся вслух, чтобы не разбудить мать.
Лианна: «Рад, больной ублюдок? Доволен собой?! Из-за твоего дурацкого приказа я пришла без очков. Теперь пол-университета думает, что я до смерти избила какую-то девчонку на улице, потому что я выгляжу как восставший из ада терминатор, а препод смотрел на меня так, будто я прячу труп в рюкзаке! Гори в аду!»
Я прикрыл рот рукой, скрывая дьявольскую ухмылку, которая сама собой поползла по лицу. Она злилась. О, как она злилась! Я буквально видел, как сверкают ее огромные глаза, как она закусывает свою разбитую губу, яростно тыча пальцами в экран своего потрепанного телефона. Она не испугалась. Вернее, испугалась, но ее гнев оказался сильнее страха. И она нарушила свое же правило — написала мне первая.
Я тихо встал с кресла, бросил последний взгляд на спящую мать и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Шагая по длинному коридору второго этажа, я смотрел на экран, чувствуя, как внутри, где-то за ребрами, разливается теплое, тягучее, почти болезненно-приятное чувство. Одержимость. Это было сродни наркотику — каждое ее слово, даже пропитанное ненавистью, было для меня дозой.
Мои большие пальцы быстро набрали ответ:
Я: «Ты написала мне сама, мышка. Удивляет. Обычно ты предпочитаешь прятаться».
Ответ прилетел так быстро, словно она держала телефон в руках, сверля его взглядом.
Лианна: «Я написала, чтобы сказать, что ненавижу тебя! Ты разрушаешь мою жизнь! Надо мной теперь все шарахаются! Кто вообще заставляет человека ходить с таким лицом на учебу?!»
Я тихо рассмеялся. Звук собственного смеха показался мне чужим в этих мертвых, холодных стенах. Моя маленькая, колючая птичка.
Я: «Маленькая врушка. Тебе нравится, что они тебя боятся. Это лучше, чем когда они тебя жалеют, верно? Жалость унижает. А страх... страх делает тебя неприкасаемой. Сегодня к тебе никто не посмел подойти с глупыми вопросами. Скажи спасибо, Лия».
Я остановился у панорамного окна, выходящего на внутренний двор поместья, ожидая ее реакции. Я знал, что попал в точку. Она привыкла быть жертвой, привыкла, что о нее вытирают ноги. Сегодня она вошла в свою аудиторию с лицом, на котором была написана жестокость, и люди инстинктивно отступили. Я подарил ей эту силу. Да, извращенным путем. Но это был единственный язык, который понимал этот гнилой мир.
На экране появились три прыгающие точки. Она печатала. Долго печатала. Видимо, стирала и писала заново. Наконец, пришло сообщение:
Лианна: «Ты больной. Ты абсолютно, наглухо отбитый психопат. Не пиши мне больше. И забери своих гребаных цепных псов от моего университета, я видела твой черный джип!»
А затем статус сменился.
Она меня заблокировала.
Снова.
Я сунул телефон в карман, и моя ухмылка стала еще шире. Блокировка — это иллюзия контроля. Пусть тешится. Я могу дозвониться ей с тысячи других номеров, могу взломать ее телефон так, что он будет транслировать только мой голос. Но пока я позволю ей думать, что она победила в этом маленьком раунде. Мой слух уловил шум внизу. Звук открывающихся входных дверей, затем голоса. Знакомые. Ненавистные.
Я медленно подошел к мраморной балюстраде, опоясывающей галерею второго этажа, и посмотрел вниз, в холл.
Внизу, передавая плащи вышколенному дворецкому, стояли мой отец и Себастьян.
Отец, как всегда, выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала «Forbes». Седые, идеально уложенные волосы, костюм от Brioni, осанка патриарха. И рядом с ним Себастьян. Мой дорогой братец. В светло-сером костюме-тройке, с мягкой, вежливой улыбкой, от которой меня всегда тянуло блевать. Он что-то негромко говорил отцу, и тот одобрительно кивал.
Идиллия.
Семья, мать ее.
Я медленно начал спускаться по широкой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в огромном холле, заставляя обоих мужчин поднять головы.
Улыбка Себастьяна тут же померкла, хотя он и попытался сохранить лицо. Лицо Алехандро исказила гримаса нескрываемого отвращения.
— Дамиан, — сухо произнес отец, когда я спустился на первый этаж. — Какая неожиданность. Ты наконец-то решил вылезти из своих подворотен и вспомнил, где твой дом? От тебя несет... — он демонстративно принюхался, — дешевым табаком и какой-то грязью. Ты бы хоть в душ сходил, прежде чем ступать на эти ковры.
Я остановился в трех шагах от них, засунув руки в карманы черных брюк. Мой взгляд скользнул по нема, не выражая ничего, кроме ледяного презрения.
— Моя грязь хотя бы настоящая, отец. В отличие от вашей, которую вы прячете под дорогим парфюмом, — я перевел взгляд на Себастьяна. — Привет, братишка. Как прошла прогулка в парке? Воздухом подышал? Благотворительностью позанимался?
Себастьян напрягся. В его карих глазах мелькнула тревога, но он быстро взял себя в руки, надевая свою любимую маску миротворца.
— Здравствуй, Дамиан. Все хорошо, спасибо. А что ты здесь делаешь? Мама не предупреждала, что ты приедешь.
— Мама не в том состоянии, чтобы кого-то предупреждать, — мой голос резко похолодел. Я сделал шаг к отцу, и, несмотря на его выдержку, он инстинктивно отстранился. — Она лежит наверху, накачанная успокоительными, потому что кто-то не умеет держать свой гребаный рот на замке.
— Не смей так разговаривать со мной в моем же доме! — вспылил он , его лицо пошло красными пятнами. — Твоя мать слишком слаба для того бизнеса, который мы ведем. Я лишь объяснил ей реальное положение дел. А ты... ты вообще не имеешь права судить. Ты уличный пес, Дамиан. Ты позоришь нашу фамилию своими подпольными боями и криминальными выходками! Если бы не Себастьян, который отмывает репутацию семьи, нас бы давно...
— Отмывает репутацию? — я запрокинул голову и рассмеялся, резко оборвав смех на злой, лающей ноте. Я подошел к Себастьяну почти вплотную. Он был чуть ниже меня, и мне приходилось смотреть на него сверху вниз. — Ты это так называешь, да, Себ? Отмывание репутации?
— Оставь это, Дамиан, — тихо, но твердо сказал Себастьян. — Не заводи эту пластинку.
— Почему же? Давай поговорим о бизнесе. Раз уж мы все здесь собрались, — я хищно оскалился. — Как там поживает твой благотворительный фонд помощи детям-сиротам? Счета сходятся? Особенно те транши, которые пришли в прошлый вторник через подставную компанию на Кипре? Те самые три миллиона евро, которые удивительным образом совпали с прибылью от продажи партии оружия в порту, которую контролирует наш уважаемый отец?
Лицо отца мгновенно побелело. Себастьян сжал челюсти так, что на его скулах заходили желваки.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, Дамиан, — процедил Себастьян, теряя свою вежливую оболочку.
— Я знаю всё, братец, — прошептал я, наклоняясь к нему. — Я знаю, как вы работаете. Вы строите из себя святых, но ваши руки по локоть в крови. Ты улыбаешься людям в лицо, а потом отец выбивает из них долги, пуская по миру их семьи. Вы — лицемерные твари. Но самое забавное не это.
Я отстранился и обвел их обоих презрительным взглядом.
— Самое забавное то, что вы думаете, будто никто этого не замечает. Себастьян, твой светлый образ... он работает только на идиоток и слепых стариков. Под этой твоей добротой — гнилой осадок. И я не позволю тебе тянуть в эту гниль тех, кто мне... интересен.
Себастьян нахмурился, явно не понимая, о ком я говорю. Он и подумать не мог, что девчонка из кофейни, которую он великодушно выгуливал в парке, — это моя территория. Моя навязчивая идея. Моя жизнь.
— О чем ты бредишь? — сухо спросил отец, оправив лацканы пиджака. — Ты под кайфом?
— Я трезв как никогда, отец. Просто предупреждаю. Вы лезете в свои дела — я не трогаю вас. Но если кто-то из вас, — мой взгляд снова впился в Себастьяна, — перейдет мне дорогу... если ты еще раз сунешься не в свое дело и попытаешься играть в рыцаря на белом коне... я не посмотрю на то, что в нас течет одна кровь. Я раздавлю тебя, Себастьян. И твой гребаный фонд тебе не поможет.
Себастьян выдержал мой взгляд. Под маской идеального мальчика всегда скрывался стержень, я это знал. Но этот стержень был хрупким по сравнению с моей яростью.
— Ты всегда был безумцем, Дамиан, — тихо ответил брат. — Тебе нужна помощь. Настоящая, психиатрическая помощь.
— Может быть, — я пожал плечами, разворачиваясь к выходу. — Но пока я на свободе — держись от меня подальше. И от того, что принадлежит мне.
Я не стал дожидаться их ответа. Я шагал к выходу, чувствуя спиной их напряженные, ненавидящие взгляды. Меня это только заводило. Я любил эту ненависть. Толкнув двери, я вышел на улицу. Солнце ударило по глазам. Я достал из кармана телефон, разблокировал его и открыл переписку с Лианной. Надпись «Вы не можете отправить сообщение этому пользователю» вызвала у меня лишь очередную ухмылку.
— Ты думаешь, мой брат спасет тебя от этого жестокого мира, мышка? — прошептал я, глядя на экран. — Ты ошибаешься. Я и есть этот мир. И я не отдам тебя никому.
Я сел во внедорожник, с ревом завел двигатель и резко ударил по газам, оставляя на идеальном асфальте фамильного поместья черные следы сожженных шин. Впереди был еще один день, и у меня были дела. Нужно было убедиться, что ни один ублюдок в университете не посмеет смотреть на мою девочку дольше, чем нужно для того, чтобы отвести взгляд.
Рев мотора машины разрывал стерильную тишину пригорода, как бешеный пес — шелковую подушку. Я выжал педаль в пол, чувствуя, как мощь машины отзывается в подошвах моих ботинок. Гнев на отца и Себастьяна всё еще бурлил в крови, требуя выхода, но где-то под этим слоем раскаленной лавы билась другая жила. Темная, пульсирующая, жадная.
Лианна.
Я бросил короткий взгляд на телефон, закрепленный на приборной панели. Надпись «Заблокировано» горела перед глазами как вызов. Она думала, что одним нажатием кнопки может вычеркнуть меня из своей реальности? Наивная, маленькая мышка. Она не понимала, что я не гость в её жизни. Я — её автор.
Я свернул на набережную, где соленый запах моря смешивался с выхлопными газами. Мне нужно было остыть, но вместо этого я потянулся к планшету, лежащему на пассажирском сиденье. Пара нажатий — и я вошел в закрытую сеть. На экране появилось зернистое изображение из аудитории ветеринарного факультета. Я взломал их систему безопасности еще полгода назад, просто чтобы иметь возможность смотреть на неё, когда жажда становилась невыносимой.
Вот она.
Третий ряд, с краю. Она сидела, низко склонив голову над тетрадью. Прядь темных волос выбилась из хвоста, закрывая профиль, но я и так знал каждую линию её лица. Я видел, как она время от времени поправляет воротник своей черной водолазки. Ей было жарко, я знал это. Майское солнце нещадно палило сквозь окна аудитории, но она не смела раздеться. Внизу живота снова завязался тугой узел. Это не было просто похотью. Это было чем-то более древним и опасным. Желание обладать каждым её вздохом, каждой мыслью, каждым страхом.
Я припарковался в двух кварталах от университета, в тени старого платана. До конца её лекции оставалось пятнадцать минут. Достав из бардачка другой телефон — «чистый», — я набрал сообщение. Я знал, что она не увидит его, если телефон выключен, но я чувствовал, как мои слова улетают в эфир, пропитывая пространство вокруг неё.
Я: «Ты злишься, Лия. Я чувствую это даже через экран. Твои пальцы сейчас сжимают ручку так сильно, что костяшки побелели. Расслабься. Гнев тебе идет, но он мешает тебе усваивать материал. А ты ведь хочешь быть лучшим врачом, верно?»
Я откинулся на кожаное сиденье, закрыв глаза. Я представлял, как она вздрогнет, если телефон вдруг оживет. Как она будет оглядываться, ища меня среди лиц однокурсников. Этот страх, смешанный с неизбежностью, — вот что было моим истинным наркотиком.
Когда поток студентов хлынул из дверей университета, я уже стоял у входа, прислонившись к капоту машины. На мне были темные очки и простая черная футболка, но люди всё равно обходили меня по широкой дуге. От меня исходила аура насилия, которую невозможно было скрыть за дорогой одеждой.
Я увидел её сразу. Она шла медленно, прижимая учебник к груди, словно щит. Без очков. Как я и хотел.
Синяк под её глазом был искусно замазан, но для меня он сиял, как неоновая вывеска. Это было моё напоминание ей о том, что мир жесток. И что только я могу быть еще жестче.
Она подняла голову и замерла. Наши взгляды встретились. Даже через темные стекла моих очков я почувствовал, как её зрачки расширились. Ужас? Да. Но за ним было что-то еще. То самое «приятное ощущение», которое она так отчаянно пыталась от себя отогнать. Тяга к бездне.
Я не двинулся с места. Просто смотрел, как она делает шаг, другой, приближаясь ко мне, словно притянутая магнитом.
— Ты... что ты здесь делаешь? — её голос был тихим, надтреснутым. Она остановилась в двух метрах, не решаясь подойти ближе.
— Пришел убедиться, что ты сделала домашнее задание, — я медленно снял очки, впиваясь взглядом в её лицо. — Вижу, ты послушалась. Без очков ты выглядишь куда... честнее.
— Ты сумасшедший, Дамиан, — прошептала она, и её губа дрогнула. — Уходи. Пожалуйста. Люди смотрят.
Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Она не отпрянула. Она застыла, глядя на меня снизу вверх, и я почувствовал запах её кожи — смесь мыла, старых книг и едва уловимого девичьего пота.
— Пусть смотрят, Лия. Пусть знают, чья ты. Это избавит тебя от лишних знакомств, — я протянул руку и очень медленно, почти невесомо, провел тыльной стороной пальцев по её неповрежденной щеке.
Она вздрогнула, по её телу прошла видимая волна дрожи, но она не отвернулась. Её дыхание участилось.
— Я ничья, — выдохнула она, но в этом не было уверенности. Только отчаянная попытка сохранить остатки гордости.
— Ложь, — я наклонился к её уху, так низко, что мои губы почти касались мочки. — Ты принадлежишь мне с того самого момента, как я увидел тебя под дождем. Ты просто еще не научилась с этим жить. Но я терпелив. У меня впереди вся вечность, чтобы сломать твое сопротивление.
Я почувствовал, как она судорожно сглотнула.
— Твой брат... — начала она, но я перебил её, резко схватив за подбородок и заставляя смотреть мне прямо в глаза.
— Не смей. Произносить. Его имя. При мне, — мой голос превратился в ледяной шелест. — Себастьян — это декорация. Красивая, но пустая. Он не спасет тебя от того, что внутри тебя. А внутри тебя, Лия, сейчас пожар. И ты сама не знаешь, хочешь ли ты, чтобы я его потушил... или подлил масла.
Я отпустил её подбородок, чувствуя, как мои пальцы горят от контакта с её кожей. Внутри меня всё кричало о том, чтобы затолкнуть её в машину, увезти в свой пентхаус и никогда не выпускать. Но я знал: так она сломается слишком быстро. А мне нужна была её воля. Её осознанное падение в мои руки.
— Иди домой, мышка, — я кивнул в сторону её улицы. — Машина будет ехать за тобой. Не оборачивайся. Просто знай, что я смотрю тебе в спину.
Она развернулась и почти побежала, спотыкаясь на ровном месте. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди расцветает мрачное, торжествующее удовлетворение.
Вечер опустился на город, принося с собой липкую жару. Я сидел в своем кабинете, не включая свет. Единственным источником сияния были мониторы. Лианна была дома. Она сидела за столом, пытаясь учить. Я видел, как она то и дело косится на свой выключенный телефон. Она боролась с искушением включить его. Она хотела знать, напишу ли я.
Я открыл ноутбук и отправил ей сообщение через систему, которая обходила любое стандартное выключение. Её телефон на столе внезапно вспыхнул, и по экрану побежали строки кода, прежде чем открылось окно мессенджера.
Я: «Я знаю, что ты не спишь. Ты думаешь о том, как мои пальцы коснулись твоей щеки. Ты чувствуешь этот фантомный жар. Это не страх, Лия. Это признание».
Через секунду статус сменился на «Печатает...». Она включила его. Она сдалась.
Лианна: «Зачем ты это делаешь? Зачем тебе я? В городе полно женщин, которые сами прыгнут к тебе в постель. Почему ты привязался ко мне?»
Я улыбнулся. Это был первый вопрос, который касался сути. Не «отпусти», а «почему я».
Я: «Потому что они — пластмасса. А ты — живая рана. Ты единственная, кто чувствует этот мир так же остро, как и я. Ты ветеринар, Лия. Ты любишь зверей, потому что они не умеют лгать. Я тоже не лгу. Я хочу тебя. Всю. До последней капли. И я получу это».
Лианна: «Ты монстр. Ты избил Ливена... он теперь боится собственной тени. Это не защита, это террор».
Я: «Это справедливость. Он прикасался к тому, что принадлежит мне. Если бы я хотел террора, он бы уже лежал в мешке под мостом Цветов. Скажи честно, маленькая врушка... тебе ведь стало легче дышать в этой квартире, когда он перестал на тебя орать?»
Наступила долгая пауза. Я видел через камеру, как она закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали. Она не могла отрицать очевидное.
Лианна: «Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня это чувствовать. Ненавижу».
Я: «Ненависть — это просто обратная сторона страсти. Между ними тонкая грань, Лия. И мы с тобой уже давно по ней идем. Спи. Завтра я приду за тобой».
Она ничего не ответила. Просто выключила лампу. Я смотрел в монитор, в черно-зеленое изображение её комнаты, пока не увидел, как её дыхание стало ровным.
Я откинулся в кресле, прислушиваясь к биению собственного сердца. В этом доме, полном камер и секретов, я был самым одиноким существом на свете. Но теперь у меня была она. Моя маленькая, раненая птичка, которая скоро сама прилетит в мою золотую клетку.
Я взял стакан с виски, поднял его в сторону монитора, где спала Лианна.
— За нас, Лия, — прошептал я. — За нашу прекрасную, неизбежную катастрофу.
В этот момент в дверь кабинета постучали. Это был Диего.
— Босс, новости от порта. Себастьян начал копать под твой последний груз. Кажется, он решил поиграть в детектива.
Я поставил стакан. Мои глаза сузились, превращаясь в две ледяные щели.
— Значит, братец хочет войны? — я усмехнулся. — Что ж. Давай покажем ему, что бывает с теми, кто сует нос в чужие тени. Но сначала... отправь цветы Лианне. Белые лилии. Пусть стоят у её двери к утру. Без записки. Она и так поймет, от кого они.
Диего кивнул и вышел. Я снова остался один, глядя на спящую девушку. Игра становилась всё опаснее, но это только придавало ей вкус. Себастьян думал, что борется за справедливость. Он не понимал, что он борется со стихией. А стихию невозможно победить — в ней можно только утонуть. И я собирался лично нажать на его голову, когда он пойдет ко дну.
***
Извиняюсь что так выпала но надеюсь вы меня простите🥰
Как вам глава от лица Дамиана?)
Жду ваши реакции и комментарии 🌹