Страхи
Следующий день тянулся невыносимо долго, словно кто-то специально замедлил ход времени. Уроки в школе превратились в размытое пятно из формул, дат и чужих голосов. Я механически записывала конспекты, кивала в ответ на болтовню Эммы, но мыслями была далеко — там, у ворот студии, где мне предстояло встретиться с Оуэном. В восемь вечера. Эта цифра горела в моей голове неоновым светом.
Эмма, конечно, заметила моё состояние.
— Ты сегодня какая-то странная, — заявила она на большой перемене, когда мы сидели в столовой. — Прячешься за волосами и улыбаешься в пустоту. Это всё из-за Купера?
Я чуть не подавилась яблочным соком.
— С чего ты взяла?
— Ой, да ладно тебе! — она закатила глаза. — Я видела, как вы вчера болтали у твоего дома. И как он смотрел на тебя. Так смотрят не на «просто подругу».
Я почувствовала, как щёки заливает предательский румянец.
— Мы просто... говорили о прошлом.
— Ага, и поэтому он чуть не опоздал на встречу с агентом, потому что не мог от тебя оторваться? — Эмма хитро прищурилась. — Анна, я тебя не первый день знаю. Ты вся светишься. И это здорово. Вы оба заслуживаете счастья после всего этого молчания.
Я не стала спорить. Счастье? Возможно. Но вместе с ним пришёл и страх. А что, если вчерашний разговор был просто минутной слабостью? Что, если сегодня он снова наденет маску «звезды» и между нами вырастет стена ещё выше, чем раньше? Что я ему скажу? «Привет, помнишь, я трогала твои волосы? Давай продолжим с того места, где остановились»?
После уроков я не пошла домой. Сказала маме по телефону, что задержусь у Эммы, чтобы подготовиться к контрольной по истории. На самом деле я отправилась прямиком к студии. Она находилась на окраине города, в старом промышленном районе, переделанном под творческие пространства. Огромное кирпичное здание с большими панорамными окнами и неоновой вывеской над входом.
Я пришла слишком рано — было всего без пятнадцати семь. Я бродила по окрестностям, пиная опавшие листья и прокручивая в голове сотни вариантов начала разговора. От «Привет, как дела?» до «Прости, что я такая трусиха». Ничего не казалось подходящим.
К восьми часам я уже стояла у ворот, переминаясь с ноги на ногу от холода. Вечер выдался промозглым, с неба срывалась мелкая морось. Я куталась в шарф и каждые пять минут смотрела на часы на телефоне.
Без двух минут восемь тяжёлая металлическая дверь студии открылась, выпуская группу людей. Они громко смеялись, обсуждая что-то на ходу. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть среди них знакомую высокую фигуру.
И вот он появился.
Оуэн вышел последним, на ходу застёгивая тёмную куртку. В руках у него был рюкзак, а волосы были идеально уложены — видимо, стилист поработал на славу для финальной сцены дня. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но когда он увидел меня, стоящую под фонарём, его лицо преобразилось. Усталость как рукой сняло, а губы тронула искренняя улыбка.
Он быстро попрощался с коллегами и направился ко мне, лавируя между лужами.
— Привет! Ты всё-таки пришла.
— Я же обещала, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает отбивать бешеный ритм.
Он остановился в шаге от меня. От него пахло чем-то специфическим — смесью дорогого парфюма и грима.
— Прости за внешний вид, — он провёл рукой по идеально уложенным волосам. — После съёмок меня ещё час держали у гримёра, чтобы смыть всю эту штукатурку.
— Тебе идёт быть немного потрёпанным, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
Оуэн усмехнулся и взъерошил волосы рукой, возвращая им привычный беспорядок.
— Так лучше?
— Намного, — я улыбнулась в ответ.
Мы пошли по улице в сторону центра города. Воздух между нами был наполнен электричеством, но мы оба молчали, словно боялись спугнуть этот хрупкий момент воссоединения.
— Устал? — наконец нарушила тишину я.
— Безумно. Снимали финальную сцену сезона двенадцать часов подряд. Мой герой должен был быть то в ярости, то в отчаянии, то... — он осёкся и посмотрел на меня. — Прости. Тебе это вряд ли интересно слушать про дубль двадцать пятый и проблемы с освещением.
— Мне интересно всё, что связано с тобой, — сказала я твёрдо и тут же смутилась от собственной смелости.
Оуэн ничего не ответил, но его рука случайно коснулась моей ладони, когда мы обходили большую лужу. Он не убрал руку сразу. Наши пальцы переплелись на мгновение — тёплые и живые посреди холодного вечера. Это прикосновение было таким простым и таким значимым одновременно. Словно мы ставили точку на двух годах молчания.
Мы зашли в маленькую кофейню на углу улицы. Внутри было тепло и пахло корицей и свежей выпечкой. Мы сели за дальний столик у окна.
— Так странно, — сказал Оуэн, когда нам принесли заказ: латте для него и горячий шоколад для меня. — Сидеть вот так, как обычные люди. Не прятаться от папарацци за тёмными очками, не слушать инструктаж агента о том, что можно говорить прессе...
— А что ты обычно им говоришь? — спросила я с любопытством.
Он пожал плечами и сделал глоток кофе.
— Стандартный набор: «Я очень благодарен команде», «Мы все одна большая семья», «Сценарий просто потрясающий». Враньё от первого до последнего слова ради красивого заголовка.
— А если бы ты мог сказать правду?
Он поставил чашку на стол и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде была такая пронзительная честность, что у меня перехватило дыхание.
— Правду? Правда в том, что иногда мне хочется всё бросить. Вернуться в школу Уоррингтона Райлендс, снова играть за «Райлендс», сидеть с тобой и Эммой на трибуне после тренировки и смеяться над тем, как ты бьёшь по мячу.
Я почувствовала комок в горле.
— Ты мог бы вернуться... хотя бы частично.
Он грустно улыбнулся:
— Это сложнее, чем кажется. Контракты, обязательства... Люди зависят от этого проекта. Я не могу просто взять и уйти.
Мы снова замолчали. За окном проносились машины, отражаясь в мокром асфальте разноцветными огнями.
— Расскажи мне про Россию, — попросил он вдруг тихо. — Как ты там жила? Было... очень плохо?
Я задумалась, подбирая слова.
— Сначала было очень тяжело. Язык забывался без практики, друзей не было совсем... Папа работал сутками, мама пыталась создать уют из ничего. Я чувствовала себя чужой везде. В России я была «англичанкой», а в Англии теперь снова буду «русской».
Оуэн протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей.
— Ты никогда не будешь чужой для меня, Анна Ларина.
Его прикосновение было тёплым и уверенным. Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде то же чувство тоски и нежности, которое испытывала сама все эти годы разлуки.
— Почему ты перестала писать? — спросил он снова тот самый вопрос из вчерашнего разговора, но теперь тон был другим — мягким, без упрёка.
Я глубоко вздохнула:
— Потому что я поняла одну вещь там, в России... Когда ты далеко от человека, которого... который тебе дорог... слова теряют свою силу. Письма становятся формальностью: «Как дела? У меня всё хорошо». И я поняла, что если мы будем продолжать так общаться, мы просто забудем друг друга по-настоящему. Я решила оборвать всё резко, чтобы сохранить память о нас настоящих... о том дне под дождём...
Я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы от нахлынувших воспоминаний.
Оуэн молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Затем он встал со своего места и пересел на диванчик рядом со мной, обняв меня за плечи.
— Глупая ты моя русская девочка... Ты сохранила не только память о нас настоящих. Ты сохранила меня самого.
Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моих волос.
— Каждый раз перед сном я вспоминал твои руки в моих волосах... Это было единственное настоящее во всей этой фальшивой жизни звезды-подростка.
Его губы были совсем близко к моему виску.
— Я так боялся вернуться сюда и узнать, что ты забыла меня...
Я повернула голову к нему лицом. Наши губы разделяло всего несколько сантиметров. Я видела каждую ресничку, каждую крапинку в его глазах.