Лишняя сволочь // Кот

Впоследствии они втроем миновали лабиринты следственных коридоров и тут же были заперты в тесной камере. Лязг железного засова эхом отозвался в голове, ставя точку в их недолгой свободе. Внутри пахло сырой штукатуркой и дешевым табаком.

Тишину нарушал надзиратель Рыскулов, открывая дверь камеры номер семь. «Выводной» конвоир Осадчий кричит в камеру:

— Чернов! Встать!.. Выходи на беседу с представителями военкомата! И девку с собой прихвати!

...идет Котя-художник по тюремному коридору,ведет Карину под руку.
Сзади топает конвойный Осадчий. Тихо, не разжимая губ,обращается именно к Косте:
— Просись в колонию... А то на фронт сошлют, как «сына полка», задницей амбразуры затыкать... В колонии-то оно безопасней.

Навстречу им шли двое офицеров, конвоировавших прибывших «гастролеров». Осадчий замедлил шаг, отвлекаясь на встречную процессию и оценивающе оглядывая новобранцев.

— Куда вы этих деятелей тащите? — спросил он, кивнув в сторону заключенных.
— В седьмую приказано, — коротко бросил один из конвоиров.
— Так там же малолетки... — Осадчий тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась не столько жалость, сколько предвкушение неизбежных проблем.
Оставив офицеров позади, он резко повернул голову к безмолвно стоявшей Карине.
–ты девочка –тут же обратившись к ней– следуй за братом.— как чревовещатель, шепчет Осадчий, а вслух орет на весь коридор:
— Руки за спину!!! Кому сказано?!
Костя Чернов, так же, не оборачиваясь, почти не открывая рта:
— Во первых,она мне не сестра.
Во вторых, в колонии я уже был. Два раза... Лучше на фронт.
— Хоть ты и Художник, хоть и вор авторитетный, а дурак... — шепчет ему Осадчий  – Ну,а кто она тебе? С тобой же была.
— Я просто мимо проходила! – не удержалась Карина – Просто шла!
—Тихо! Прекрати! Не мне оправдываться будешь.– все так же шепнул дядька и резко закричал – Лицом к стене! Руки за спиной!

 
         «комната допроса»
На окне решетка. Стол, два стула и два табурета, привинченных к полу.

Костя — на табурете,рядом так же сидит Карина. Толстомордый за столом, молодой весело ходит по комнате, играет перед ребятами «своего», приблатненного...

Костя Чернов посмотрел на одного, на другого, спросил:
— А вы не понтуете, что из военкомата?эй
Толстомордый и молодой растерянно переглянулись. В воздухе повисла неловкая пауза, в которой отчетливо слышалось тяжелое сопение старшего.
– Из военкомата. – наконец выдавил молодой,качая головой в знак положительного ответа.
Костя привстал, дотянулся до пачки «Дели», лежащей на столе, вытащил одну папироску и только потом спросил:
— Я закурю?
Молодой удивительно посмотрел,но возражать не стал. Он аккуратно протянул пепельницу и после дал коробочек со спичками.
Костя затянулся и пустил дым колечками.

Карина следила за каждым движением служивых и светловолосого парня, чувствуя, как предательски дрожат колени. Внешне она оставалась пугающе спокойной: ни рыданий, ни лишних слов. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали её ужас. В памяти всплыл отцовский наказ, высеченный в сознании как клеймо: «Забудь про страх. Сейчас время быть сильной, остальное — потом». Она сглотнула вязкий ком в горле и заставила себя выпрямить спину.

Толстомордый подался вперед и наконец спросил у Карины нехорошим голосом:

–Фамилия. Имя. Отчество. Возраст.

–Рябинникова Карина Юрьевна 14 лет – пролепетала та. Голос сорвался на последнем слове и она тут же вскинула на него полные страха глаза: — А что... что со мной будет..?

– А вот это вы сами решайте – отрезал толстомордый. На его лице промелькнула тень зловещей усмешки. – Свою вину искупить хотите?

Костя резко затянулся, так что кончик сигареты ярко вспыхнул, и выпустил дым прямо в сторону стола и прежде чем он успел открыть рот, Карина коротко, но сильно сжала его ладонь. Этот жест был тихим сигналом «помолчи». Кот почувствовал, как её рука дрожит от напряжения, и послушно замолк, давая ей слово.

— А я тут при чём? Я просто мимо проходила! — голос Карины сорвался на высокой ноте, в нём сквозило отчаяние.

— Ну да, ну да, — хмыкнул молодой, обмениваясь многозначительным взглядом с напарником. — Плавали — знаем. Каждая вторая тут «просто мимо шла».

— Честное слово! Честное пионерское! — Карина прижала руки к груди, преданно глядя в глаза допрашивающему.
Толстомордый резко ударил ладонью по столу, отчего графин с водой жалобно дзынькнул.

— Зубы мне не заговаривай! — рявкнул он — Ты мне тут Пионерией не прикрывайся. Самой-то не тошно святое имя поминать после того, что вы наворотили?

Костя резким, собственническим движением притянул Карину к себе за плечи, закрывая её от тяжелого взгляда следователя. Девушка вздрогнула и на мгновение забыла, как дышать. От него пахло табаком и холодом, и это внезапное прикосновение заставило густую краску броситься ей в лицо. Она втянула голову в плечи, чувствуя, как горят уши, но не отстранилась — в его кольце было куда спокойнее, чем под прицелом глаз толстомордого.

– А вы не кричите! –огрызнулся он. Глаза его зло блеснули. – Че,я перед ним вину должен искупать, да?–вызывающе кивнув на засиженный мухами портрет Сталина, строго взиравший со стены.
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Молодой, до этого молчавший, подался вперед и заговорил с расстановкой, почти шепотом:

– А у вас ребята,выбора нет, либо «вышка» –он выразительно кивнул в сторону подвалов, – либо школа.

Чернов и Карина переглянулись. Она была смертельно напугана, а Костя о чем-то напряженно думал. Он свободной рукой бросил окурок в пепельницу, взял новую сигару и заложил за ухо, посмотрев прямо на военкоматников и выдавил:

—Ну рассказывайте, че там за школа.

Камера №7
— Держи, дятел, — бросил один из гастролеров,парень лет двадцати пяти, с хлопком впечатывая последнюю карту в нары и прокручивая в пуках пачку сигар— Еще торчишь.
Он хищно обвел взглядом камеру. Его глаза остановились на Тяпе, который старался казаться меньше, чем был на самом деле.
— Та-а-акссс... — протянул зэк, прищурившись. — А ну ка,как тебя зовут?
— Тяпа, — буркнул тот, нехотя отрывая голову от руки.
— А по протоколу? — встрял второй, массивный мужик, в чьем голосе сквозила издевательская вежливость.
— Тяпкин Валентин Петрович.
Камеру взорвал издевательский хохот.
— Валенти-и-ин! – завыл сидящий на нарах.— Валюша, сестричка наша, ненаглядная!
— Ну давай, давай, иди сюда, — один из гастролеров поманил парня пальцем – слезь ка.
— Зачем? — Тяпкин напрягся, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
— Ну ты че не понял? — рявкнул сидящий на полу зэк, и его лицо мгновенно превратилось в злобную маску. — Что тебе старшие сказали — слезай!
Валя нехотя подчинился. Ноги казались ватными.
— Чего надо? — едва слышно спросил он, облокотившись на двухспалку.
— Не придуривайся,— огрызнулся второй,вставая и сокращая дистанцию.

К счастью для Тяпкина, в замке пронзительно лязгнул ключ. Тяжелая дверь отворилась, пропуская в камеру Костю и Карину.
Кот вошел первым — уверенно, по-хозяйски. Окинув ледяным взглядом гастролеров, он молча обогнул их и одним рывком запрыгнул на второй ярус нар, тут же отвернувшись к стене, будто происходящее его не касалось. Карина осталась у порога. Она замерла, вжавшись лопатками в холодный бетон. Тело била мелкая дрожь, в горле застрял колючий ком, а перед глазами все плыло от накрывающего страха. Мысли о доме и теплых объятиях родителей казались сейчас чем-то из прошлой, нереальной жизни.
— А вас здороваться не учили? — нервно процедил один из зэков, недовольный тем, что их прервали.
— Да брось ты, — осклабился второй, не сводя глаз с девушки. — Потом разберемся. Глянь ка, какую кралю нам подогнали!
Он медленно, плотоядно ухмыльнулся.
Карина почувствовала, как страх превращается в глухую ярость. Стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони, она сквозь дрожь отчеканила:
— Только подойди. Сделаю евнухом.
По камере прокатился издевательский гогот.
— Ой-ой, напугала! Прямо до усрачки боимся, милая! — гастролер двинулся к ней, сокращая дистанцию.
В этот миг Кот, до этого казавшийся безучастным, развернулся. Секунда — и он уже за спиной зэка, прижимает остро заточенный кусок металла к его кадыку.
— Сидеть, сучара паршивая! — рявкнул Костя, и в его голосе звенела сталь. — Бей!
Камера превратилась в бурлящий котел. Заключенные, словно сорвавшись с цепей, бросились на обнаглевших пришлых. Крик, удары, хрипы — всё слилось в один хаотичный гул.
В этот момент дверь распахнулась с оглушительным грохотом. В проем ворвались офицеры, на ходу выхватывая дубинки.
— По койкам! Всем лежать! Сволочи! — надрывались они, подавляя бунт.