37 глава.
Я машинально бросила все свои вещи в чемодан, хотя большинство из них я ещё не успела даже положить в шкаф. Я не могла поверить в то, что всё это происходит. Для меня это было концом света, буквально. Мама стояла возле моей двери и печатала что-то на своём телефоне, стуча своими длинными чёрными ногтями. Мне было даже противно на неё смотреть. Я не была глупой, я понимала, что мама, возможно, изменила моему отцу. Поэтому она не спала дома, поэтому её не было дома. Но, блядь, почему мать Яна плакала? Неужели... Нет! Точно нет. Не могу в это поверить. Они же были подругами. Мне тошно смотреть на свою мать после этого: у неё нет никакой женской солидарности, никакой верности. И, судя по всему, она делает это не в первый раз. Она с самого детства не спала дома...
Я отвернулась, глядя на уже собранный чемодан.
— Все готово? — сухо спросила мама.
Я скривила губы и посмотрела на нее.
— Да, — сквозь зубы ответила я, взяла чемодан и прошла мимо мамы.
Настроения никакого не было. Да и какое, нахрен, настроения в такой ситуации? Я начала уже надевать свою куртку.
— Не надо надевать куртку, мы недалеко едем, буквально пару шагов, — произнесла мама, надевая туфли.
Я смотрела на нее, не понимая, нет, сука, понимая ее слов. Какого черта все это происходит именно со мной?
— Мама, ты не могла спросить меня? Почему тебе с самого детства на меня наплевать? Почему? Почему? Почему? Почему ты это сделала? Почему ты не можешь быть нормальной матерью? — я кричала, чувствуя, как срывается мой голос и как слезы текут по моим щекам. Это было впервые с тех пор, как мне исполнилось девять лет. В последний раз я при ней плакала в девять лет, когда она забыла про мой день рождения и ничего не подарила мне.
Я ждала ответа, но она лишь молча застегнула ремешок на туфле, не поднимая глаз. Ее лицо было непроницаемым, как всегда, когда речь заходила о моих чувствах. Эта стена между нами, казалось, росла с каждым годом, становясь все выше и толще. Я помнила, как в детстве пыталась пробиться сквозь нее, стучась, крича, умоляя, но всегда натыкалась на глухое молчание или холодное безразличие. И вот сейчас, спустя столько лет, я снова стояла перед этой стеной, разбиваясь о нее вдребезги.
Слезы текли, обжигая кожу, и я чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Это была не просто обида, это была боль, накопившаяся за годы пренебрежения, нелюбви, одиночества. Боль от того, что самый близкий человек, который должен был быть моей опорой, моей защитой, всегда был для меня чужим. Я видела, как она поднимается, поправляет волосы, и в ее движениях не было ни капли сожаления, ни тени раскаяния. Она просто существовала, а я – рядом с ней, но не для нее.
— Пошли, – наконец произнесла она, и ее голос был таким же ровным и безэмоциональным, как и всегда. Никаких объяснений, никаких извинений, никаких попыток понять. Просто приказ, который я должна была выполнить. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Куртка так и осталась лежать на полу, но мне уже было все равно. Холод снаружи не мог сравниться с тем холодом, что поселился внутри меня. Я взяла чемодан, который казался теперь неподъемным, и пошла за ней, в неизвестность, которая, как я чувствовала, не принесет ничего хорошего.
Я всё ещё не могла поверить в это. Я пошла за ней, смотря на её спину. Никогда бы не подумала, что мне будет противно на неё смотреть.
Она остановилась возле до тошноты знакомой двери и открыла её ключами. Откуда у неё ключи? Не дождавшись меня, она пошагала внутрь. Я пошла следом и закрыла дверь. Я стояла в прихожей, не желая идти дальше.
Воздух внутри был густым, пропитанным запахом чего-то сладкого и затхлого одновременно, как будто кто-то забыл вынести букет увядших цветов. Каждый шаг по скрипучему паркету отдавался эхом в тишине, подчеркивая мое нежелание находиться здесь.
Она прошла дальше, в комнату, где свет из окна падал на пыльные поверхности, выявляя каждую крошечную частицу, танцующую в луче. Я видела её силуэт, склонившийся над чем-то на столе, и мне казалось, что я могу разглядеть в её позе какую-то странную, чужую мне решимость.
Я не могла отвести глаз от её рук, двигавшихся с какой-то механической точностью. Каждый её жест казался мне подозрительным, каждое движение – частью тщательно спланированного спектакля, в котором я была лишь невольным зрителем, вынужденным наблюдать за развязкой, которую не могла принять. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, и я чувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы, но не от жалости к себе, а от горького осознания того, что всё, что я считала незыблемым, оказалось хрупким, как стекло, и разбилось вдребезги.
Кто-то открыл дверь и бросил ключи на верхний шкафчик. Я знала, кто это, но не стала поворачиваться или уходить, просто стояла как вкопанная. Он прошёл мимо меня, потом остановился, а затем посмотрел на меня. Его глаза были холодными, как лёд. Почти такого же цвета, как и лёд, и такие же холодные. Его губы скривились, как будто ему было противно видеть меня и мои слёзы. Его матери я по дороге сюда не видела, наверное, она уехала, и это было правильным решением.
Почему он смотрит на меня так, будто это я его семью разрушила? Моя семья тоже разрушена, и, по его логике, это всё вина его отца. Для него это вина моей матери, а для меня — вина его отца. Всё честно. Я вытерла слёзы.
— Пошёл к чёрту, — сказала я и прошла мимо, оставив там же чемодан. Плевать на это.
Мне не дали уйти: схватив за руку, прижали к шкафу. Он сделал это даже неаккуратно, голова ударилась об какую-то чёртову полку.
Боль от удара смешалась с жгучей обидой, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Воздух в легких будто сгустился, и я с трудом пыталась вдохнуть, чувствуя, как в горле встает комок. Его хватка была сильной, почти болезненной, но я не собиралась сдаваться. Внутри меня поднималась волна ярости, которая, казалось, могла бы снести все на своем пути. Я вывернулась, пытаясь освободиться, но его рука лишь сильнее сжала мое запястье. В глазах потемнело от злости, и я почувствовала, как дрожат пальцы, готовые вцепиться в него, в его одежду, в его кожу – куда угодно, лишь бы вырваться из этой унизительной ловушки. Этот шкаф, эта тесная прихожая, этот запах чужого парфюма – все это стало символом моего бессилия, и я ненавидела это всем своим существом.
— Сам же сказал не приближаться к тебе, так какого чёрта? — возмущённо крикнула я.
— Хочу кое-что тебе объяснить, — сказал он, наклоняясь. — Ты закрываешь свой рот в этом доме, когда тебе это говорят. Ты никому про это не говоришь: ни своим болтливым подружкам, ни в университете. Ясно?
Как же он меня бесит! Какого чёрта он думает, что я буду его слушаться? Нет, я не собиралась никому ничего рассказывать, но, сука, он не имеет права мне указывать.
— Я не собираюсь ничего рассказывать, но не потому, что ты так сказал, а потому, что мне так захотелось, — прошипела я.
Он усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы.
— Твои желания, — протянул он, — это последнее, что меня интересует. Меня интересует твоё послушание. И ты будешь слушаться, потому что я так решил. А теперь иди. И помни, что я сказал.
Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Его слова, его тон, его взгляд – всё это было как удар под дых. Я хотела кричать, плеваться, выцарапать ему глаза, но какая-то часть меня, та, что ещё не совсем сломлена, понимала, что это бесполезно. Он был сильнее.
Но даже в этом унижении, в этой бессильной ярости, зародилось что-то новое. Нечто упрямое, что отказывалось сдаваться. Я не буду его слушаться, потому что он так сказал. Я буду делать то, что считаю нужным, даже если это будет идти вразрез с его желаниями.
— Твои приказы, мотоциклистик, для меня — лишь пустой звук, — промурлыкала я и отошла от стены, идя в комнату, где была моя мама.