16 глава
Натаниэль в очередной раз замер у куста Септариуса, чьи крупные белоснежные бутоны сияли в сумерках сада, точно фарфоровые.
— Ты постоянно останавливаешься именно здесь. Неужели они тебе так нравятся? — раздался за спиной голос подошедшего Эндрю.
— Да. Это мои любимые цветы.
— Почему тогда я ни разу не видел их в герцогстве?
— Мой отец их терпеть не мог. На самом деле, они мало кому по душе, — Натаниэль задумчиво коснулся лепестка. — Я удивлен, что их до сих пор не выкорчевали из императорского сада после того, что произошло.
Эндрю промолчал, но его внимательный взгляд призывал Натаниэля продолжить.
— Покойная императрица обожала Септариус. Несмотря на то что он смертельно ядовит и до безумия привередлив, он напоминал ей мать. Красивый, но убивающий… Её брак с императором был катастрофой. Она отчаянно жаждала его внимания, а он оставался холоден, как лед. Не получив любви, она нашла утешение в саду: засадила всё Септариусом и запретила прислуге входить сюда. Сама ухаживала за каждым кустом, пока однажды не проявила неосторожность. Яд попал в кровь. Её не успели спасти — она умирала долго и в страшных мучениях.
— Печально. - Сухо сказал Эндрю.-История короля и королевы словно решила повториться в новом поколении, — заметил он.
— Именно. И я не могу этого допустить.
— Не хочешь, чтобы Флора погибла?
— Нет. Я не хочу умереть сам.
Взгляд Эндрю задержался на цветах. Они казались ему смутно знакомыми, словно призрак из далекого, забытого прошлого.
— Где-то я их уже видел… — едва слышно пробормотал он.
Натаниэль обернулся, заглядывая ему прямо в глаза.
— Ты ведь не дашь мне умереть? — В этом вопросе не было сомнения, лишь тихая констатация факта. Ответ последовал незамедлительно.
— Не дам, — отрезал Эндрю так твердо, будто сама судьба была обязана подчиниться его воле.
Вернувшись в герцогство, Натаниэль ненадолго остался в одиночестве. Впервые за долгое время его не донимала ворчанием Элисон, и не тяготил пристальный надзор Эндрю. Он устроился в любимом кресле у камина — в месте, которое хранило крупицы тепла. Когда-то давно мать приводила его сюда, садилась в это самое кресло и читала ему книги на аорском и персидском языках. Благодаря ей эти сложные наречия стали для него почти родными.
Внезапно дверь в покои тихо скрипнула, и комнату наполнил густой цветочный аромат. Натаниэль обернулся и замер. На пороге стоял Эндрю — без доспехов, в одной лишь тонкой рубашке и легких штанах. Его волосы были непривычно растрепаны, дыхание сбито, а в руках он сжимал пышный букет из белых и алых Септариусов.
— Ты… ты пробрался за ними в императорский сад? — изумился Натаниэль. Оправившись от шока, он вскочил и бросился к Эндрю, судорожно осматривая его руки. Рыжая макушка мельтешила перед глазами стража, пока тот с едва заметной, мимолетной улыбкой наблюдал за этой суетой.
— Септариус растет не только во дворце, — ответил Эндрю, отводя взгляд. Он небрежно опустил букет на дубовый столик у входа. — Твою же… — вдруг прошипел он сквозь зубы.
Натаниэль мгновенно вскинул голову.
— Эндрю, блять! — вскрикнул он, хватая его за руки. Эндрю попытался отстраниться, но Нил вцепился в него мертвой хваткой. — Если не вывести яд в течение пяти минут, ты труп!
— Я справлюсь сам! — огрызнулся Эндрю, вырвав ладони и осматривая их. Раны не было.
Он непонимающе уставился на Натаниэля, который, побледнев, смотрел на его живот.
— Какого?.. — начал было Эндрю, но, опустив взгляд, замолчал.
Шипы Септариуса прошили ткань и распороли кожу чуть левее пупка. Рубашка начала медленно окрашиваться в красное. Натаниэль поднял на него яростный, почти безумный взгляд.
— Ты так сильно хочешь отомстить моему отцу, что решил сдохнуть раньше времени?
— Хочу, но не смертью же своей.
— Тогда терпи, мститель, — процедил Натаниэль.
Его пальцы впились в пуговицы рубашки Эндрю. Шипы растения сорвали нижнюю, и теперь Натаниэль рванул остальные, обнажая рельефный торс. В голове у Эндрю зашумело, а ноги начали наливаться свинцом. В отличиеот Никки или Аарона, он не обладал приобретенной устойчивостью к ядам, о чем сейчас горько пожалел. Когда пол под ногами окончательно поплыл, он тяжело привалился спиной к двери, чувствуя, как Натаниэль опускается перед ним на колени.
Натаниэль действовал быстро. Он рванулся к стоявшей неподалеку вазе с цветами — подарку Элисон — и выхватил спрятанный среди стеблей тонкий кинжал. Острое лезвие блеснуло в свете камина, когда Нил сделал аккуратный надрез прямо на ране.
По телу Эндрю пробежала мелкая дрожь. На мгновение Натаниэль замер, его взгляд, полный вины и неуверенности, встретился с глазами стража. За время, проведенное плечом к плечу, он выучил главное правило: Эндрю ненавидел непрошеные прикосновения. Тишина в комнате стала невыносимо тяжелой, пока Эндрю не выдавил сквозь плотно сжатые зубы:
— Давай уже…
Получив это хриплое согласие, Натаниэль отбросил остатки страха. Он прильнул губами к ране, чувствуя под пальцами жар чужой кожи. Рот мгновенно наполнился густым, металлическим привкусом — тем самым привкусом крови, который он ненавидел с самого детства. Но мысль о том, что Эндрю может уйти навсегда, пугала его гораздо сильнее. За этот короткий, безумный срок этот невыносимый, колючий человек стал для него кем-то запредельно важным. Кого хотелось спасать, кого хотелось… защищать? Любить? Натаниэль яростно оттолкнул эту мысль, решив, что разберется с ней, если они оба доживут до рассвета.
Яд Септариуса действовал коварно: попадая в кровоток, он менял саму суть человека. Кровь на губах Натаниэля была неестественно яркой, почти неоновой, больше похожей на краску, чем на жизненную силу. Только когда она вновь обретет свой глубокий, привычный багряный цвет, можно будет сказать, что опасность миновала.
Натаниэль раз за разом отсасывал яд и сплевывал его на пол, не замечая ничего вокруг. Он очнулся только тогда, когда почувствовал, что Эндрю медленно сползает по дубовой двери, не в силах больше держаться на ногах.
— Черт, Эндрю, потерпи еще немного! Кровь почти потемнела, — выдохнул Натаниэль, поддерживая его за плечи.
В ответ он получил лишь слабый, измученный кивок. Только сейчас Нил заметил, какими глубокими стали тени под глазами Эндрю — этот человек не спал неделями, охраняя его покой.
Для Эндрю мир начал расплываться. Боль в животе сменилась странным, пульсирующим жаром, который растекался от места прикосновения губ Натаниэля по всему телу. Обычно чужие касания ощущались как ожоги или удары тока, заставляя его мышцы каменеть, а разум — выстраивать стены. Но сейчас стены рушились.
Каждое движение Натаниэля, его судорожные вдохи, его отчаянное упрямство — всё это прошибало Эндрю сильнее любого яда. Он смотрел сверху вниз на рыжую макушку, на испачканные в крови губы парня, который буквально вырывал его из лап смерти, и чувствовал, как внутри что-то лопается.
Это не было похоже на те сказочные истории, о которых читала мать Натаниэля маленьким Аарону, Ники, Эндрю и остальным лисятам, как называла их Мэри. Это было грубо, больно и пахло железом. Но именно в этот момент Эндрю осознал: он не просто защищает «объект» или мстит герцогу. Он привязан к этому мальчишке невидимыми цепями, которые сам же и затянул. Этот жар в груди не был лихорадкой. Это было осознание того, что ради Натаниэля он готов не просто пойти в императорский сад — он готов сжечь его дотла вместе со всем миром, лишь бы эти яркие глаза продолжали на него смотреть.
«Я пропал», — пронеслось в затуманенном мозгу Эндрю. И эта мысль, пугающая своей окончательностью, принесла ему странное, почти блаженное спокойствие, даже несмотря на то что это ставило под угрозу изначальный план.
— Эндрю, слышишь? — голос Натаниэля доносился словно из-под воды. — Ты будешь жить.
Эндрю из последних сил поднял руку и коснулся затылка Натаниэля, запуская пальцы в спутанные рыжие волосы. Это было его первое осознанное, добровольное касание.
Он притянул Натаниэля так близко как смог заставляя того лечь на себя. Это было ему чертовски несвойственно и непривычно, но сука как же приятно.