Ты не один, старина.
Читать исключительно под Michl - "Tell Me the Same"!!!
Длинные коридоры, окрашенные в угнетающий белый цвет и пропахшие медикаментами, давили, подобно тяжелому грузу. Лампочки, излучающие слабый желтоватый свет, часто мигали, создавая и без того жуткую обстановку.
Отец отлучился, сказав, что хочет подышать свежим воздухом и покурить. Вечно энергичная и жизнерадостная мама сидела на железной белой скамейке в зале ожидания, уставившись в одну точку, а я, прислонившись к стене, сидел в ожидании врача. Эдмунд был в реанимации. «Состояние крайне тяжелое, мы делаем все, что в наших силах», – пробормотал высокий мужчина в белом халате, даже не посмотрев в нашу сторону.
Во мне боролось несколько чувств: страх и угрызения совести. Ведь это из-за меня Эдмунд прыгнул в воду, и, подарив мне вторую жизнь, сейчас сам борется со смертью. Если с ним что-нибудь произойдет, я никогда себе этого не прощу. Но ничего с ним не случится!
А я говорил, что не стоит идти на эту чертову рыбалку, будь она проклята! Но, как всегда, мои слова были проигнорированы. Но через месяц, после поправки дяди, мы вернемся в наш любимый Кёльн, и, как и раньше, будем смотреть футбол по вечерам, попивая холодное пиво или едя пиццу. Будем обсуждать его босса, «старого упрямца с манерами аристократа». Эдмунд будет смеяться надо мной, пока я буду искать для него девушку, ведь в свои тридцать четыре он еще одинок. Мы весело провеем время, и никогда не вспомним о том, что здесь произошло...
Ну, а пока мне остается сидеть на холодном полу, устремив не менее холодный взгляд на свои ботинки.
Дверь операционной открывается, и мне кажется, что меня накачивают воздухом, возвращая возможность дышать. Я вскакиваю и пытаюсь спросить, но слова теряются где-то в сознании, не долетая до моих губ. Словно немая рыба, лишенная возможности произнести хоть звук, я всем своим жалким существом стою перед рыбаком, поймавшим меня в сети. И от одного его слова зависит слишком многое.
– Герр Эдмунд Леандер Мэй, – произнес доктор, устремив взгляд на прямо мне в лицо, – Скончался из-за потери огромного количества крови. Примите мои соболезнования.
Я его убил.
Мне кажется, что земля уходит из-под ног. Я слышу крик матери, такой отчаянный и душераздирающий, громкие ругательства, вырывающиеся из уст отца, затем его плач и попытки войти в операционную, к своему брату. Вижу медсестру, пытающуюся его удержать. Доктора, входящего в свой кабинет, равнодушно похлопав меня по плечу. Но все это кажется таким расплывчатым, словно я наблюдаю за всем этим под водой. Гнев и ярость затмевают все чувства и бегу за доктором. Ворвавшись в его кабинет и сильно хлопнув за собой дверью, я начинаю яро кричать на него, обвиняя его в смерти Эдмунда.
– Какого черта вы не сказали мне об этом? Я бы отдал ему всю свою кровь!
– У него четвертая отрицательная, ваша кровь не подошла бы! В случившемся нет ничьей вины.
Но я знал, что во всем был виноват один лишь я.
Похороны дяди состоялись на следующий день после его смерти. Это было пасмурное утро вторника, шел мелкий дождь, чему я был рад. Я бы не вынес веселое солнце в этот ужасный день. Всю ночь я кричал, кусая подушку, чтобы приглушить свои крики, и плакал до тех пор, пока не высохли слезы. Мне нужно было выплакать все, чтобы не разрыдаться при людях на кладбище. Слова священника пролетали мимо прежде, чем я мог их разобрать. Мой взгляд был прикреплен к свежевырытой яме, и когда гроб стали опускать в нее, я почувствовал, что не вынесу этого. Мне хотелось побежать и прыгнуть вслед за дядей, как он прыгнул за мной в реку.
Он умер из-за меня.
Это нечестно. Умирают всегда самые лучшие люди. Почему не умирают воры, маньяки, убийцы? Почему не умер я вместо него? Ведь я – это и есть убийца. Я убил Эдмунда.
Я чувствую, как кто-то толкает меня в плечо, и, обернувшись, вижу Зеверина с Кристофером. Вместо соболезнований и пустых слов о том, каким замечательным человеком был Эдмунд, они крепко обнимают меня, и я успокаиваюсь.
На надгробном камне было высечено «Любимому брату и дяде». Когда все разошлись по домам, я задержался ненадолго, чтобы не оставлять Эдмунда одного. Я сел, прислонившись к камню, и, словно старая пластинка, шептал одно и то же, уверенный, что мои слова будут услышаны:
– Ты не один, старина, не один.