Великолепный век

Султан управлял через Совет, или Диван, которым руководил Великий визирь. Заседания Дивана проходили во дворце султана в специальном помещении — Куббе-алты, или «Под куполом».

Под сводами купола располагалось «Кызыл-эльма» — красное яблоко из золота — символ плодородия и власти над миром и над его частями, подобное знаку императора византийской державы — шару, который символизировал покорённые империей земли. Здесь сохраняла свою значимость и психология раннего кочевого образа жизни, при котором необходимо постоянно заниматься поиском и захватом прокорма для лошадей и пищи для семьи. «Золотыми яблоками» становились все новые объекты османских завоеваний.

Диван решал вопросы войны и мира, военных действий, управления государством, финансов, играл роль высшего органа правосудия, куда может обратиться каждый подданный, занимался управлением и вёл переговоры с иностранными послами. Совет Дивана устраивал Великий визирь, чтобы рассматривать новости, происходящие и в империи, и в мире. На Совете обязательно присутствовали начальник канцелярии, отвечавший за оформление приказов, два судьи, два человека, наблюдающих за финансовой системой империи и глава янычаров, который представлял всю военную власть государства.

Султан Сулейман прошёл в помещение для Совета, на некоторое время забыв про смелую девушку со взглядом, переполненным восхищением к нему не как к правителю империи, а как к обычному человеку; красавицу в одежде рабыни, которая упала в его объятия, будто бы подарив ему в своём взгляде свежее дуновение ветра в стенах этого довольно мрачного дворца. Рядом с ним, как всегда, был Ибрагим.

— Наш повелитель снова идёт с Паргалы! — Ахмед-паша злобно и с завистью смотрел на бывшего сокольничего. — Как султан мог сделать этого иноверца Хранителем покоев, Пири-паша? Неужели Вас это не задевает? Вы же — Великий визирь.
— Когда ты станешь Великим визирем, тогда у тебя будет право об этом рассуждать, Ахмед-паша. Кстати, ты зять повелителя, как и ты, Ферхат-паша! — Пири-паша с раздражением посмотрел на Ферхата.
— Пири-паша, Вы не так нас поняли... — Ферхат-паша, третий визирь империи и муж Бейхан-султан попытался сгладить развивающийся конфликт между Великим визирем Пири Мехмедом-пашой и первым визирем Ахмедом-пашой.

При появлении султана все участники Совета притихли и почтительно склонились.

— Хасан-джан, главный помощник и друг моего отца, сначала я хочу поговорить с тобой наедине. — Сулейман вошёл в покои для Совета, Хасан-джан последовал за ним.

Ахмед-паша, как только стражники закрыли за султаном и его поверенным тяжёлые двери покоев, выступил вперёд, приблизившись к ненавистному ему Ибрагиму:

— Ты взлетел быстрее твоего сокола, раб из Парги. От сокольничего до Хранителя дворцовых покоев. Теперь ты хранишь одну из четырёх печатей империи.
— Паша, это решение повелителя, — Ибрагиму тоже не нравился завистливый и горделивый первый визирь. Но Хранитель покоев старался сдерживаться и вести себя достойно. — Мы все рабы султана, а его приказы разрушают даже сталь. Визирь.
— Янычары и рабы захватят власть, если им не преградить путь. — Ахмед-паша понял, что проигрывает в словесном сражении перед Ибрагимом, но всё-таки не хотел принимать своего поражения. Пири Мехмед-паша продолжал внимательно приглядываться к Хранителю покоев и пока не мог понять, нравится ли он ему или нет — как должностное лицо, как человек вообще.

Сулейман и Хасан-джан беседовали в комнате Совета.

— Мой отец очень сильно страдал?
— Да, повелитель. Но султан Селим всё время оставался в сознании. Он готовился к смерти и просил, чтобы я до его последнего вздоха читал молитвы. Пусть его душа покоится с миром.
— Аминь. Обо мне он вспоминал?
— В свою последнюю ночь он только и думал о вас. Он приказал Джаферу-аге подготовить две сотни золотых монет для снабжения завоевательного похода на Родос. Султан Селим Хан говорил, что пока не захвачен Родос, то не будет покоя на Средиземном море...
— А он больше ничего не говорил про Джафера-агу? — прервал Хасан-джана Сулейман. — О его беспорядочности и беззаконии я знаю с тех пор, когда находился в Манисе. Произвол египетских торговцев, деспотизм, который он совершает по отношению к земледельцам... Я даже не могу подсчитать все его жестокости в Румелии и Тебризе. Говори, Хасан-джан: разве это османская справедливость? Разве можно на такое закрывать глаза? Разве совесть, которая слепа и глуха, может творить власть и справедливость?
— Нет, повелитель.
— Это всё, что ты мог мне сказать, Хасан-джан?
— Решение за Вами, повелитель.
— Несомненно, Хасан-джан. Я знаю, что делать.

Поверенный тревожно переминался с ноги на ногу и опускал глаза — перед ним был действительно могучий и справедливый молодой султан.

— Почему так долго длится этот разговор? Что там выдумывает Хасан-джан? — Ахмед-паша тоже волновался. Как и у Джафера-аги, его совесть не была чистой. Но никто не мог ответить на вопрос первого визиря, да и не собирался рисковать.

В это время Джафер-ага с жадностью пересчитывал золотые монеты у себя в доме. Его сундуки почти разрывались от мешочков с золотыми монетами, от дорогой посуды, тканей и прочих драгоценностей. Его слуга сообщил:

— В этом месяце египтяне не доплатили тридцать тысяч акче. Они сказали, что им больше нечего продавать. Они могут отдать Вам только свои души.
— Сегодня снова иди к ним. Пусть платят. Если не заплатят, то к вечеру устроишь пожар в их домах, затем пойдёшь к кадию и сообщишь ему, что это они подожгли весь район.

Султан Сулейман приказал Хасан-Джану выйти и приказал войти Пири-паше с визирями. Перед Ибрагимом стражники закрыли двери: Хранитель покоев не мог участвовать в Совете Дивана. Рядом с султаном лежала большая карта с территориями, которые Османская империя завоевала и территориями, которые Сулейман планировал завоевать.

— Сначала отвечай ты, казначей. В каком состоянии государственная казна?
— Благодаря почившему султану Селиму Хану наша казна переполнена, повелитель. Также мы довольны нашим положением, у нас хватает еды. Годовой доход Османской империи, согласно нашим подсчётам, — одиннадцать миллионов золотых дукатов.
— Это ускоряет нашу подготовку к походу. А сейчас раздай три тысячи акче из пяти тысяч: я выделяю их янычарам в качестве награждения за моё восшествие на престол. А то, что останется, прибавь к их плате за службу. А сейчас догадываетесь, почему эта карта лежит у моих ног? Так же и весь мир будет расстилаться под моими ногами, как эта карта. Теперь мы не только империя на Балканах. Мы захватим Европу: Белград, Буду, Вену, Рим. Мы вонзим наши кинжалы в сердца неверных. Но мы не отвернёмся и от востока: наши границы перейдут за озеро Хазар.
— Да поможет нам Аллах, повелитель. — Пири-паша внимательно слушал султана и про себя соглашался с каждым его словом.
— Мой противник не шах Исмаил, а Карл Габсбург, Франсуа, Генрих Тюдор, ватиканские неверные. Наша вторая цель — захват Родоса. Средиземное море превратится в османское озеро. Никто без нашего разрешения не раскроет там паруса, не поднимет свой флаг: мы станем для них ветром, бурей и молниями.

Султан Сулейман вонзил остриё кинжала в карту. За окнами дворца послышались удары грома: будто бы сама природа соглашалась с повелителем.