Трещина в броне.
Я сидела у кромки затихающего пламени, чувствуя себя единственным живым существом во всём мире. В руках — длинная сухая ветка, на земле — хаотичные, рваные линии. Я чертила их снова и снова, пытаясь занять руки, пока мозг набатом отстукивал тревожные мысли. Сон казался предательством. Как я могла спать, когда за каждым деревом мерещилась тень Оливии? Когда судьба отца висела на волоске, а в кармане, будто раскалённое клеймо, жёг руку магический камень?
Мирное, глубокое дыхание друзей должно было убаюкивать, но оно лишь раздражало, подчёркивая мою собственную неспособность найти покой. Я видела, как Лия во сне чуть хмурится, как Ридок, развалившись на пол-поляны, смешно дёргает ногой. Они верили мне. Они шли за мной. А я... я тонула в собственной неуверенности.
Взгляд невольно скользнул в сторону берега. Там, у самой воды, сидел Эдмунд. Он казался изваянием, высеченным из лунного света и ночной прохлады. Он сидел там уже целую вечность, неподвижный, глядя на то, как тёмные волны, одна за другой, прыгают друг на друга, разбиваясь о прибрежную гальку.
Он спас меня сегодня. Это осознание резало без ножа. Я так и не поблагодарила его. Да и стоило ли? В горле стоял комок. Гордость шептала «молчи», но одиночество внутри было громче.
Я поднялась — медленно, бесшумно, стараясь не задеть Ридока. Переступив через его вытянутую ногу, я направилась к реке. Земля под босыми ногами была обжигающе холодной, но я почти не чувствовала этого.
Когда я села рядом, Эдмунд даже не вздрогнул. Он будто чувствовал моё приближение задолго до того, как я сделала первый шаг. Я подтянула колени к груди, обнимая их руками, словно пытаясь создать вокруг себя защитный кокон.
— Не спится? — не поворачивая головы, спросил он. Его голос был ровным, глубоким, под стать течению реки.
Я промолчала. Что я могла сказать? Что в моей голове — война? Что мысли о том, как спасти отца, не отдав Нарнию на растерзание, выжигают всё изнутри? И почему, чёрт возьми, в этом вихре мыслей теперь всё чаще мелькаешь ты, Эдмунд?
— Извини кстати, — вдруг произнёс он.
Я удивлённо приподняла бровь, глядя на его профиль. Справедливый Король сошёл до извинений? Это было... неожиданно. Он всё так же методично точил свой кинжал о гладкий речной камень, и в лунном свете сталь поблёскивала опасным холодным огнём.
— За что? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала.
Он наконец посмотрел на меня. В его глазах отражались звёзды и догорающий костёр, создавая странный, магнетический эффект. Прежде чем ответить, он указал острием ножа на моё запястье, где ещё виднелся багровый, едва заметный след от его хватки.
— За это.
Я невольно потёрла руку. Память о той боли в лесу всплыла яркой вспышкой, но я лишь неопределённо пожала плечами.
— Ты просто защищался. Я ведь действительно могла тебя убить тогда... поэтому...
Он перебил меня на полуслове, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которой был выкован его меч.
— Не могла.
Я осеклась, резко закрыв рот. Обида и ярость мгновенно вспыхнули в груди. Ну конечно! Как я могла на мгновение забыть про его невыносимое, королевское высокомерие? Я отвернулась к реке, чувствуя, как внутри всё закипает. Он раздражал. Его уверенность в каждом жесте, в каждом слове действовала на нервы. Но где-то глубоко, под слоями гнева, я знала: это было восхищение. Он был цельным. Он знал, на что способен, и никогда не сомневался в своей победе. В отличие от меня.
— Уверен? — процедила я сквозь зубы. Я не могла позволить ему торжествовать.
Эдмунд усмехнулся. Этот тихий, грудной звук в тишине ночи показался мне самым высокомерным звуком на свете.
— Вполне.
Я лишь фыркнула, стараясь не смотреть на него.
— Высокомерности-то сколько... — пробормотала я. Внутренний голос тут же испуганно пискнул: «Лилит, ты говоришь это Королю!», но мне было плевать.
Эдмунд убрал кинжал и резким взмахом руки отправил точильный камень в воду. Тот исчез с коротким всплеском. Эдмунд повернулся ко мне полностью, и его взгляд начал медленно, изучающе скользить по мне снизу вверх. В этом взгляде больше не было холода стратега — там зажёгся живой, искрящийся интерес.
— Ты действительно так считаешь?
— Вполне, — ответила я, намеренно копируя его же интонацию.
Он снова коротко рассмеялся, и на этот раз его смех не был издевательским. Он был... тёплым?
— Мне даже интересно, — я разошлась, не в силах остановиться, — почему тебя называют Справедливым, а не Высокомерным? Неужели летописцы сделали такую катастрофическую ошибку в твоём описании?
— Я не высокомерный, Лилит. Просто не будь так строга ко мне... — он улыбнулся так довольно, будто мой гнев был для него лучшим десертом. В его голосе не было и тени обиды, только мягкая, обволакивающая ирония. Он будто наслаждался каждым моим колким словом. Наслаждался мной.
— Я не строга. Просто прямолинейна.
«Нет, Лилит, ты просто глупа. Ты не должна так разговаривать с ним», — твердил разум, но сердце предательски ускоряло ритм.
— Да. Я заметил, — Эдмунд посмотрел на меня сверху вниз, и его улыбка стала шире.
И тут случилось то, чего я от себя никак не ожидала. Защитная стена, которую я строила годами, дала трещину. Я улыбнулась в ответ. По-настоящему. Искренне. Без яда и горечи.
— Оу... — выдохнул Эдмунд.
Он замер, глядя на меня так, будто увидел впервые в жизни. В его глазах промелькнуло восхищение, такое явное и неприкрытое, что мне стало жарко, несмотря на ночную прохладу. Он смотрел на меня, как на величайшую загадку Нарнии, которую ему только что позволили коснуться.
— Что? — я вскинула бровь, пытаясь вернуть маску безразличия.
— Ты улыбнулась, — сказал он это таким тоном, будто я только что сотворила чудо на его глазах.
— И что с того?
— Это редкость, — он небрежно пожал плечами, но взгляда не отвёл.
Я не удержалась. Короткий, тихий смех вырвался из моих губ. Контроль, который я так отчаянно пыталась сохранить, окончательно рассыпался прахом. Рядом с ним всё моё притворство просто переставало работать.
Эдмунд хмыкнул, качая головой. Его улыбка стала почти нежной.
— Да, я сегодня явно в ударе. Ты меня балуешь, Лилит. Слушай, это опасно — я могу к такому привыкнуть.
Смех резко оборвался. Я будто очнулась от транса. Сжала губы, чувствуя, как паника затапливает сознание. Я теряла контроль. Не из-за смеха — из-за того, что начала смягчаться. Мне начало казаться, что это правильно — сидеть здесь, с ним, в этой ночной тишине. Но это было неправильно! У нас была миссия. У меня был долг.
Я резко встала, отряхивая подол платья от налипшего песка. Руки мелко дрожали, и я поспешила спрятать их в складках одежды.
— Будешь ещё сидеть? — спросила я, стараясь вернуть голосу прежнюю сталь, поправляя плащ.
— Да. Не усну, — он снова окинул меня долгим, глубоким взглядом, а потом отвернулся к реке, мгновенно вернув себе облик спокойного, уверенного правителя. Хотя... он и не переставал им быть.
Я лишь пожала плечами, направляясь обратно к лагерю. Сердце колотилось в горле.
— Как хочешь, — бросила я через плечо.
Я уже почти дошла до догорающего костра, когда его голос догнал меня, мягкий и тихий, словно шёпот самой ночи:
— Кстати... у тебя очень красивый смех, Лилит.
Я замерла на мгновение. Дыхание перехватило, а по коже пробежали мурашки. Я ничего не ответила, не обернулась — просто заставила свои ноги двигаться дальше.
Уже ложась рядом с Селестией и подкладывая руку под голову вместо подушки, я смотрела на тлеющие угли. Как ни странно, я не жалела о разговоре. Высокомерие Эдмунда больше не казалось мне стеной. Это была лишь тонкая вуаль, за которой скрывался человек, умеющий видеть красоту в редкости. Я закрыла глаза, и впервые за долгое время сон пришёл быстро, окутывая меня теплом, которого я так долго боялась.