напротив

И в этом крылась самая страшная, самая горькая ирония. Его пацаны - те, кто готов был идти за него в огонь и в воду, и называл "Кащеем"с уважением и страхом, - даже не догадывались о её существовании. Они понятия не имели, что в шестьдесят четвёртой квартире, напротив их авторитета, живёт рыжеволосая медсестра с погонялом Птаха, которая держит его яйца в кулаке крепче любого прокурора. Они не знали, что жизнь их некогда непобедимого Кащея висит на волоске - нет, даже не так: на тонкой, почти невидимой нити, которую Птаха может перерезать в любой момент, даже не вставая с дивана.

Константин сидел в темноте своей кухни, прислушиваясь к тишине, и горько усмехался собственному бессилию. Когда-то он командовал десятками, сотнями людей. Когда-то одно его слово решало судьбы. А теперь его жизнь зависела от того, насколько он будет послушен женщине, которая пьёт травяной чай и печёт сырники. И никто - ни Косой, ни Боцман, ни Малыш - не мог ему помочь, потому что они даже не подозревали о её существовании. Он сам, своей волей, убрал её из поля их зрения. Не хотел светить, не хотел, чтобы кто-то знал о его слабости. И теперь эта же осторожность работала против него: пацаны спокойно спали, не догадываясь, что их авторитет - уже не авторитет, а пешка в чужой игре. И если Птаха решит, что он больше не нужен, никто даже не поймёт, куда он исчез. Найдут ли его тело в Казанке или не найдут вовсе - не важно. Важно другое: он сам загнал себя в эту клетку, сам отрезал пути к отступлению. И теперь оставалось только молиться, чтобы его ошибка не стоила жизни не только ему, но и тем, кто слепо в него верит.

В первое время он был ей даже не нужен. Она ничего ему не сообщала, не спрашивала, не вызывала к себе, не звонила в дверь. Просто продолжала жить за стеной - так же, как и раньше: ходила на работу, возвращалась вечером, зажигала свет на кухне, иногда слышно было, как она разговаривает по телефону, но голос её был тихим, неразборчивым. Никаких больше тайных комнат, никаких стендов с фотографиями, никаких приказов ледяным тоном. Птаха словно снова надела маску медсестры Алисы, и если бы Кащей не знал правды, он мог бы поверить, что ничего не произошло.

Константин продолжал жить привычную жизнь - но теперь осторожно. Он выходил на связь со своими людьми, но коротко, по делу, без лишних разговоров. Встречался с пацанами на коробке, раздавал указания, следил за порядком. Но внутри него теперь постоянно жила эта странная, давящая тишина - ожидание, когда же она сделает следующий ход. Он чувствовал себя человеком, который идёт по минному полю, но не знает, где зарыты мины. Каждый его шаг, каждое слово, каждый взгляд могли оказаться роковыми, но никто, даже он сам, не знал, где проходит черта.

Особенно тщательно он следил за пацанами - чтобы не совались никуда, куда не надо. Чтобы не пересекались случайно с её людьми, не влезли в её дела, не нарушили её планов. Он не знал, что это за планы, но он точно знал, что любая, даже самая незначительная, стычка его группировки с теми, кто работает на Птаху, станет для него смертным приговором. Поэтому он держал своих на коротком поводке, запрещал лишние выходы на чужую территорию, пресекал любые разговоры о новых сделках. Пацаны удивлялись, но не спорили - авторитет есть авторитет. Они не знали, что их Кащей не командует, а выживает. И эта двойная жизнь - на людях - авторитет, за стеной - пешка - выматывала его больше, чем любые тюремные годы.

Все пришло на круги своя, когда ее привели к нему. Это случилось ближе к вечеру, когда Кащей сидел в бандежке - прокуренной, тесной комнатушке при качалке, служившей им штабом уже много лет. Он разбирал дела с Боцманом, лениво перекидываясь фразами, когда дверь резко распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге стоял Турбо. Девятнадцать лет, злой, взвинченный, с горящими глазами, в которых плескалось то самое опасное вещество, что превращает молодых, агрессивных и не умеющих останавливаться пацанов либо в великих воинов, либо в трупов.

А под руку его, крепко, даже грубо - так, что пальцы наверняка оставляли синяки на тонком запястье, - он вёл Алису. Тащил её, как трофей, как доказательство своей крутости, и улыбался во весь рот, не понимая, что эта улыбка может стать его последней. Кащей замер. В первое мгновение он не поверил своим глазам. Какого хрена она здесь делает? Какого хрена Турбо, этот недоделанный щенок, приволок её сюда, на их базу, в самое сердце его территории? Алиса, одетая в обычную куртку и джинны, с растрёпанными рыжими волосами и большими, полными ужаса глазами, выглядела так, будто её схватили по дороге из магазина.

Но Кащей уже не верил её испуганным глазам. Он знал, кто она на самом деле. И сейчас его захлестнула ледяная волна - не страха, нет, он не боялся за себя. Он боялся за Турбо. За этого тупого, горячего, вечно лезущего на рожон пацана, который, сам того не понимая, только что подписал себе смертный приговор. Кащей уже представил, что будет с ним. Что будет с Турбо, если Птаха решит, что за похищением стоит сам Кащей. Или что будет с Турбо, когда она выберется - а она выберется, это точно, - и начнёт мстить. У него перед глазами уже стояла картина: тело молодого, красивого, такого ещё живого пацана, выловленное из Казанки. Или не выловленное вовсе. Турбо, которому всего девятнадцать, который не умеет останавливаться, который думает, что он бессмертный, потому что молодой и злой. Он даже не знает, кого притащил.

- Слышь, Кащей, - прогудел Турбо довольно, вталкивая Алису в комнату и отпуская её руку. - Эта тёлка у подъезда твоего паслась. Я её и прихватил. Думал, может, наводчица. Или мусор. А она, сучка, ещё и вырывалась. Пришлось по рукам дать.

Кащей медленно поднялся из-за стола. Его лицо ничего не выражало - маска, за которой бушевала буря. Он смотрел на Турбо, на его самодовольную, глупую улыбку, на его молодое, ещё не тронутое шрамами лицо, и понимал, что этот пацан сейчас стоит на краю пропасти и даже не заглядывает в неё.

- Выйди, - сказал Кащей тихо, но так, что Боцман, сидевший рядом, непроизвольно вжал голову в плечи. - Все выйдите. Оставьте нас.

Турбо удивлённо моргнул. Он явно ожидал похвалы, может, даже награды. Но взгляд Кащея был таким, что у него мигом пропало желание спорить. Он перевёл недоумённый взгляд на Алису, потом снова на Кащея, пожал плечами и, что-то буркнув себе под нос, вышел, громко хлопнув дверью. Боцман потянулся за ним, бросив на Кащея короткий, вопросительный взгляд, но тот даже не повернул головы. Он смотрел на Алису.

Они остались вдвоём - он и Птаха. Константин смотрел на неё, пытаясь понять, что сейчас творится в её голове. Испуг с её лица исчез, как только закрылась дверь. Теперь на него смотрели холодные, внимательные глаза хищницы, которая только что поняла, что попала в логово врага, но не боится, потому что враги - это всего лишь пешки, которые даже не догадываются, против кого играют. Она медленно потерла запястье, покрасневшее от хватки Турбо, и на её губах появилась тонкая, почти незаметная усмешка.

- Девятнадцать лет, говоришь? - спросила она тихо, будто размышляла вслух. - Агрессивный. Не умеет останавливаться. - Она подняла на Кащея глаза, и в них не было ни капли той наигранной беззащитности, что минуту назад. - Такие долго не живут, Кащей. Ты это знаешь. Я это знаю. Вопрос только в том, кто его остановит - ты или я. Но если я - то ты не успеешь даже попрощаться.

Кащей выдохнул, провёл ладонью по лицу и тяжело опустился обратно на стул.

- Я разберусь с ним, - сказал он глухо, не глядя на неё. - Объясню. Чтобы не трогал. Чтобы забыл, как тебя зовут и где ты живёшь.

- Разберись, - кивнула Алиса, поправляя ворот куртки. - И побыстрее. Потому что в следующий раз, когда кто-то из твоих щенков тронет меня, я не приду к тебе с жалобой. Я приду с людьми. И тогда твоя качалка станет моргом. Ты понял, Кащей?

Он кивнул. Он понял всё - с первой секунды, как увидел её на пороге. И теперь его задача была не просто выжить самому, но и уберечь своих же от неё. А среди них - этот дурак Турбо, которому всего девятнадцать, который не понимает, что его горячность может стоить жизни не только ему, но и всем остальным. И Кащей вдруг почувствовал себя не авторитетом, а нянькой при детском саде, где дети играют с ножами и не знают, что такое страх. А за стеной сидит та, кто может превратить их игры в братскую могилу. И он, Кащей, - единственный, кто стоит между ней и ними. И это знание давило тяжелее, чем любые тюремные сроки.