напротив

- Можешь даже сообщить им, кто я такая, - произнесла она, щёлкнув зажигалкой, которую молча вытащила из кармана его куртки, висевшей на стуле. - О всех моих деяниях, о которых знаешь. Чтобы до них точно дошло.

Кащей замер, глядя, как она затягивается - спокойно, со вкусом, выпуская дым тонкой струйкой в потолок. А вот за этим занятием он видел её в первый раз. Ни в той жизни, где она была Алисой-медсестрой с травяным чаем и сырниками, ни в той, где она представала Птахой - ледяной, властной, - он ни разу не видел её с сигаретой. И это маленькое, почти интимное обстоятельство ударило его сильнее, чем любая угроза. Потому что оно делало её живой. Настоящей. Не схемой, не досье, не фотографией на стене, а женщиной, которая курит его сигареты в его бандежке, на его территории, и смотрит на него так, будто он должен быть благодарен за то, что она вообще снизошла до разговора.

Он молчал, переваривая услышанное. Сообщить пацанам, кто она такая? Рассказать о её деяниях? О том, что эта хрупкая рыжая женщина - мозг питерской группировки, что за её плечами годы планирования и ликвидации, что она держала в страхе полгорода, не вынимая рук из карманов? О том, что её брата убили, а она не сбежала, а переехала в другой город, чтобы продолжить его дело? Он представил лица Турбо, Боцмана, Косого, когда он начнёт им это рассказывать. Они не поверят. Или, что хуже, поверят, но не поймут масштаба. Для них «авторитетная баба» - это оксюморон, шутка, анекдот. Они не способны осознать, что перед ними хищник, который может сожрать их всех и не подавиться.

- Ты серьёзно? - спросил он наконец хрипло, не сводя глаз с её пальцев, обхвативших его сигарету. - Сказать им, что ты - Птаха? Они же не поймут. Они увидят бабу, которая курит. И всё.

- А ты сделай так, чтобы поняли, - ответила она спокойно, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. - Ты же авторитет. Твоё слово - закон. Скажи, что если кто тронет меня - умрёт. И не от моих рук - от твоих. И они поверят. Потому что тебя они боятся. А меня - ещё нет. Но это дело времени.

Кащей скривился, как от зубной боли. Она права. Чёрт возьми, она всегда права. Он должен прикрыть её своей грудью - не потому, что она слабая, а потому, что его пацаны слепые идиоты, которые не видят угрозы там, где она есть. И если кто-то из них тронет её, он, Кащей, будет вынужден убить своего же человека, чтобы спасти остальных. Или она убьёт всех, и тогда неважно, кто кого убил.

- Ладно, - выдохнул он, отводя взгляд. - Сделаю.

Алиса докурила, затушила окурок о подошву ботинка и поднялась. Она прошла мимо него, почти касаясь плечом, и на пороге обернулась. В её глазах не было благодарности. Только холодное удовлетворение.

- Умный мальчик, Кащей, - бросила она через плечо и вышла, оставив после себя запах дыма и горечи.

Он остался сидеть в пустой бандежке, глядя на окурок, приплюснутый к бетонному полу, и чувствовал, как что-то внутри него медленно, но верно рушится. Стена, которую он строил между своей жизнью и её миром. Или, может быть, стена, которую он строил между собой и собственной совестью. Теперь уже не разобрать.

А он стал думать о том, как же им это сообщить. Задача оказалась не из простых - даже для него, для авторитета, чьё слово в группировке всегда было законом. Нельзя просто собрать пацанов и сказать: "Слушайте, баба из шестьдесят четвёртой квартиры - это Птаха, мозг питерской братвы, не трогайте её, а то она вас всех положит, а я вам не помогу". Потому что они либо не поверят, либо решат, что он спятил, либо, что ещё хуже, воспримут это как вызов. Молодые, горячие, Турбо с его девятнадцатью годами и кучей тестостерона - они увидят в его словах не предупреждение, а слабость. "Авторитет боится бабу"- это такой позор, который не смыть даже кровью.

Кащей сидел в бандежке один, после того как Алиса ушла, и прокручивал в голове варианты. Сказать правду? Всю правду, от начала до конца: про её брата, про Питер, про восемьдесят седьмой, про переезд в Казань, про её планы, про то, что она знает о каждом из них всё, включая размер обуви и клички любовниц. Но правда звучала как бред сумасшедшего. Его пацаны - простые, прямолинейные, привыкшие решать вопросы кулаками и стволами, - они не поймут всей этой шахматной партии. Для них враг - тот, кто стреляет. А Птаха не стреляла. Она курила его сигареты и пила травяной чай. Как объяснить, что такие люди опаснее любого киллера?

Можно соврать. Сказать, что она - его женщина. Что он лично поручился за неё, и если кто тронет - ответит перед ним. Это было бы проще всего. Пацаны поймут: авторитет прикрывает свою бабу, это святое. Они будут коситься, но трогать не посмеют. Но ложь - это риск. Если когда-нибудь они узнают правду, его авторитет рухнет в одночасье. А он, Кащей, не привык врать своим. Он привык, чтобы ему верили на слово, потому что слово это было железным.

А ещё был вариант - ничего не говорить. Оставить всё как есть, просто усилить контроль, следить, чтобы пацаны не совались к её подъезду, не пересекались с ней. Но Турбо уже приволок её однажды. И если он узнает, что её не наказали, что она вообще вышла оттуда живой и невредимой, он начнёт задавать вопросы. А вопросы Турбо - это всегда проблемы. Молодой, агрессивный, не умеющий останавливаться - он полезет снова. И тогда уже точно ничего не остановить.

Кащей закурил, глядя на окурок, оставленный Алисой на полу. Она даже не спросила, можно ли курить в его бандежке. Просто взяла его пачку, его зажигалку, и затянулась, как у себя дома. И это, чёрт возьми, тоже было заявкой на власть. Маленькой, почти незаметной, но такой показательной. Он усмехнулся, стряхивая пепел. Вот ведь влип, Кащеюшка. Кругом враги, а он думает, как защитить от своих же тупых пацанов женщину, которая, возможно, хочет его убить. Или не хочет. Или хочет, но потом. Или не его, а кого-то другого. Он не знал. Он вообще перестал что-либо знать с того момента, как переступил порог её квартиры. И это незнание было самым страшным. Потому что в его мире знание - это жизнь. А незнание - смерть.

Он поднялся, затушил сигарету и вышел из бандежки. Завтра он соберёт старших. Скажет им... он ещё не придумал, что скажет. Но скажет так, чтобы дошло. Потому что если не дойдёт - трупов будет больше, чем он сможет пережить. А он, Кащей, хоть и живучий, но совесть у него ещё осталась. Или то, что от неё осталось после всех этих лет.