напротив

Следующие пару дней Алиса вообще не выходила из своей квартиры-ни в магазин, ни за почтой, ни даже просто подышать на лавочку у подъезда. Шторы на её окнах были плотно задёрнуты, свет зажигался только поздно вечером и горел до глубокой ночи, словно она боялась засыпать или просто не могла найти в себе силы погасить лампу. Константин, сам того не ожидая, поймал себя на том, что то и дело поглядывает на её дверь, прислушивается, не скрипнет ли замок, не раздадутся ли знакомые шаги на лестничной клетке. Внутри него поселилось странное, почти болезненное беспокойство-не за себя, не за свои дела, а за эту рыжую, которая теперь казалась ему не просто соседкой, а чем-то большим, чему он пока боялся дать определение.

Однако бездействовать он не привык. Пока Алиса отсиживалась в своей светлой квартире, зализывая душевные раны, Кащей занялся тем, что умел лучше всего,-добывать информацию. Он быстро выяснил, что она работает по графику сутки через двое в городской больнице, в отделении травматологии, и что эти два дня как раз пришлись на её законные выходные. Значит, она не пряталась специально-просто у неё был перерыв между сменами, и она использовала его, чтобы прийти в себя после того, что случилось во дворе. Это открытие немного успокоило Константина, но не сняло главного вопроса, который гвоздём засел у него в голове.

Он пытался нарыть хоть какую-то информацию о том, откуда она могла знать его погоняло. Обзвонил старых знакомых, осторожно, в обход, расспросил пару своих людей, которые держали руку на пульсе местных новостей. Но всё было тщетно. Никто не помнил, чтобы Алиса когда-либо пересекалась с их кругом, никто не слышал её имени в криминальных сводках или околотюремных разговорах. Она словно возникла из ниоткуда-медсестра из Питера, с убитым братом, без связей, без прошлого, без единой зацепки, которая могла бы объяснить, откуда она знает, как зовут Кащея на самом деле.

Константин сидел у себя в пустой квартире, курил одну за другой и перебирал в голове все возможные версии. Версия, что она случайно услышала его кличку от кого-то из соседей, отпала сразу-в этом доме никто не называл его Кащеем, для всех он был просто Константином, угрюмым мужиком из шестьдесят четвёртой. Версия, что она связана с его врагами, тоже казалась всё менее правдоподобной-слишком искренне она плакала тогда на асфальте, слишком по-настоящему дрожала в его руках. Но тогда откуда? Как? И главное-зачем ей это знание? Он чувствовал, что упускает что-то важное, какая-то деталь ускользает от него, прячется в тени, которую он никак не может разглядеть. И это чувство сводило его с ума больше, чем боль в ещё не заживших ранах.

Узнавать напрямую у неё он пока не планировал. Слишком многое в этой истории смущало его, слишком непривычным было положение, в котором он оказался: зависимым от женщины, которую подозревал в неискренности, но при этом не мог выкинуть из головы. Прямой разговор означал бы признать, что её знание его погоняла задело его, что он вообще придаёт этому значение. А для Кащея, человека, который всю жизнь играл по правилам улицы, показать свою уязвимость или излишнее любопытство было сродни поражению. Он привык добывать информацию сам, обходными путями, через старых знакомых, через намёки и наблюдения, но не через откровенные расспросы-особенно с женщиной, которая только что пережила нападение и сидела взаперти уже вторые сутки.

И всё же, как он ни отгонял эту мысль, она возвращалась снова и снова. Где-то на периферии сознания уже зародилось сомнение: а не проще ли действительно спросить её напрямую? Не играть в шпионов, не рыскать по своим каналам, которые в последние дни выдавали одну пустоту, а просто подойти, посмотреть в глаза и спросить: "Откуда ты знаешь, как меня называют?". В конце концов, она спасла ему жизнь, он только что вытащил её из лап пьяного ублюдка-между ними уже возникла странная, негласная связь, которая давала право на откровенность. Или не давала? Кащей не был уверен. Он вообще перестал быть в чём-то уверен с той самой ночи, когда переступил порог её квартиры, истекая кровью.

Константин хмуро усмехнулся своим мыслям и затушил окурок в переполненной пепельнице. "Подумывать" и "сделать"-две большие разницы, особенно для такого человека, как он. Пока что он решил выждать. Дать ей время прийти в себя, а себе-окончательно разобраться в том, что он к ней чувствует. Если честно, этот второй пункт пугал его даже больше, чем неизвестность. Потому что чувства-это то, с чем он не умел работать. С ними он не знал, что делать. И от этого хотелось либо заорать, либо налить себе чего-нибудь покрепче, чтобы заглушить внутренний голос, который настойчиво шептал: "Иди к ней. Просто иди и спроси. Она не укусит".