напротив

Константин смотрел на неё, сжавшуюся в комок на холодном асфальте, и где-то глубоко в сознании, на самом фоновом уровне, прокручивал привычную для него картину мира. Он всю свою жизнь прожил в Казани-городе, где улицы никогда не были безопасными, где дворы помнили не только детские игры, но и разборки, ножи и кровь. Он привык к насилию как к чему-то обыденному, почти естественному: мужчины решали вопросы силой, слабые проигрывали, женщины часто оказывались разменной монетой или трофеем. И он привык к тому, как потом относились к таким девушкам и женщинам-с жалостью, смешанной с презрением, с шёпотом за спиной и грязными намёками, будто она сама виновата, сама спровоцировала, сама не доглядела. В его мире жертву редко жалели по-настоящему. Чаще-осуждали.

Алиса же была другой. Она переехала сюда недавно, из Питера, где, конечно, тоже хватало и криминала, и пьяных приставал, и тёмных подворотен. Вряд ли в северной столице таких случаев не случалось-наоборот, огромный город с его ночными клубами, вокзалами и спальными районами вряд ли мог похвастаться тишиной и благодатью. Но что-то в ней, в её реакции, в той глубине отчаяния, которую он сейчас видел, говорило о том, что она не привыкла. Не привыкла, что такое может произойти даже в собственном дворе, в двух шагах от дома, под тусклым фонарём, который светил здесь, кажется, ещё со времён его детства. Не привыкла, что за собственной дверью, в квартире с фиалками на подоконнике и вязаными салфетками, можно почувствовать себя в безопасности, а стоит выйти на улицу-и этот мир рушится, превращаясь в кошмар.

Кащей вдруг отчётливо осознал пропасть между ними. Он-человек, который вырос среди грязи и жестокости, который сам был и жертвой, и палачом, который знал, что удар может прийти в любой момент и расслабляться нельзя никогда. Она-женщина, которая, возможно, привыкла к тихим питерским улочкам, к тому, что соседи здороваются, а вечером можно спокойно дойти до магазина без оглядки. И сейчас, глядя на её дрожащие плечи и мокрое от слёз лицо, он впервые за долгое время почувствовал нечто, похожее на вину. Не за то, что он сделал, а за то, что он есть. За то, что принадлежит к этому миру насилия, который добрался и до неё. За то, что он стоял и смотрел две минуты, проверяя, справится ли она сама, когда надо было вмешаться сразу, как только услышал первый крик.

-Вставай, Лиса.-сказал он тихо, но настойчиво, протягивая ей свою здоровую руку.-Нельзя здесь сидеть. Замёрзнешь. Идём.

Алиса подняла на него мокрые, покрасневшие глаза, и в них всё ещё плескался тот самый ужас, который она не могла вытравить из себя. Но она увидела его лицо-усталое, хмурое, но не злое-и медленно, с трудом разжимая ледяные пальцы, потянулась к его руке. Кащей осторожно потянул её вверх, чувствуя, как она дрожит и как её ноги не слушаются, но он не торопил, не дёргал, давая ей время собраться. В его голове уже крутились мысли о том, что он, возможно, ошибался насчёт неё, что её знание его клички может иметь какое-то другое, не враждебное объяснение. Но сейчас это было не важно. Сейчас надо было просто довести её до квартиры, усадить на диван, налить чаю-и, может быть, впервые в жизни попытаться сказать не те грубые, циничные слова, к которым он привык, а что-то человеческое. Если он вообще ещё помнил такие слова.

Она даже не заметила, что он назвал её не по имени, а как-то иначе-коротко, по-своему: "Лиса". Это вырвалось у него непроизвольно, само собой, словно он давно уже так её про себя называл-за рыжие волосы, за хитрый, цепкий взгляд, за ту ловкость, с которой она управлялась с его ранами. Но Алиса была настолько поглощена собственным ужасом, что не расслышала, не отреагировала, не спросила, с чего это вдруг он позволяет себе фамильярность. Она просто шла, дрожа, цепляясь за его руку, как за единственную опору в этом внезапно рухнувшем мире, и не произносила ни слова.

Кащей вёл её медленно, осторожно, чувствуя, как её пальцы-ледяные, тонкие-вцепились в его рукав, а плечо время от времени касалось его груди, когда она спотыкалась на ровном месте. Он старался не смотреть на неё-боялся увидеть в её глазах ту самую пустоту, которую видел у женщин после таких вот дворовых разборок. Пустоту, которая потом превращалась либо в ненависть ко всему миру, либо в молчаливое, затравленное существование. И он злился-не на неё, а на себя. За то, что не вмешался сразу. За то, что проверял. За то, что этот его вечный, проклятый невроз "а вдруг она не та, за кого себя выдаёт" стоил ей нескольких минут чистого, животного страха.

Они дошли до подъезда, и Константин, отпустив её руку только чтобы открыть дверь, пропустил Алису вперёд. Она перешагнула порог, всё так же молча, всё так же дрожа, и прислонилась к стене, прикрывая глаза. Только здесь, в полумраке знакомой лестничной клетки, её дыхание начало понемногу выравниваться, а плечи перестали сотрясаться так сильно. Кащей на мгновение замер, глядя на неё, и вдруг поймал себя на мысли, что она и правда похожа на лису-рыжая, острая, хитрая, но сейчас загнанная, обессиленная, потерявшая свою природную ловкость.

-Ты как?-спросил он тихо, не приближаясь, давая ей пространство.

Алиса молча покачала головой-не в смысле "плохо", а в смысле "не спрашивай, сама не знаю". Она открыла глаза, посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность, смешанную с недоумением. Она словно только сейчас заметила, что он стоит рядом, что это он вытащил её из лап пьяного ублюдка, что это его рука всё ещё сжимает её локоть. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала-только выдохнула и, осторожно освободившись от его хватки, начала подниматься по лестнице, держась за перила. Кащей пошёл следом, не обгоняя, не помогая-просто присутствуя за спиной, как тень, как немой страж, готовый подхватить, если ноги подкосятся снова.

И только когда они добрались до её двери, и она дрожащими руками полезла в сумку за ключами, Константин понял, что так и не услышал от неё ни слова о том, как он её назвал. Может, не расслышала. Может, было не до того. А может, просто не придала значения-потому что в такие минуты не до прозвищ, когда вся ты-один сплошной комок боли и страха. Он вздохнул, поправил сползающую повязку на плече и, дождавшись, пока она откроет дверь, тихо сказал:

-Зайди, закройся. И не выходи сегодня никуда.

Алиса, перешагнув порог, обернулась на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то живое, почти прежнее-благодарность, смешанная с усталым удивлением. Она кивнула, и дверь за ней закрылась с тихим, усталым щелчком. Константин остался стоять на лестничной клетке, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствовал, как отчего-то колотится сердце-не от подъёма по лестнице, а от чего-то другого, чему он пока не решался дать имя.