напротив

Однако однажды, ближе к вечеру, когда на улице уже зажглись тусклые жёлтые фонари, а двор погрузился в привычную для этих мест мрачноватую тишину, Кащей стал свидетелем сцены, которая заставила его внутренне напрячься. Алиса возвращалась домой после смены, уставшая, с сумкой через плечо, и уже почти свернула в арку своего подъезда, как из темноты ей наперерез вышел незнакомый мужчина-коренастый, неопрятно одетый, с явно мутными глазами и неуверенной походкой, выдававшей изрядную долю выпитого. Он преградил ей дорогу и начал что-то говорить, сначала тихо, а затем всё громче и настойчивее, явно приставая с какими-то глупыми, сальными предложениями.

Алиса попыталась обойти его, вежливо, но твёрдо ответив, что не заинтересована в общении, но мужик не отставал-он схватил её за локоть, грубо развернул к себе, и его голос зазвучал уже агрессивно, с отчётливыми угрозами. Константин видел это своими глазами: стоя у подъезда, в тени козырька, он прекрасно различал каждое движение. Алиса попыталась вырваться, ударить сумкой, но пьяный был крупнее и сильнее-он заломил ей руку за спину, прижимая к стене, и его грязные руки уже шарили по её плечам.

И всё равно Кащей не двинулся с места. Он просто наблюдал, скрестив руки на груди, и смотрел холодным, изучающим взглядом, как зритель в театре смотрит на сцене не самую приятную пьесу. Внутри него боролись два чувства: привычная, выкованная годами в тюрьме жестокость, которая твердила: "Пусть сама выпутывается. Если она не простая-покажет, на что способна. А если простая-то это не твои проблемы, ты ей ничего не должен",-и где-то глубоко, на самом дне души, едва слышно шептало другое: "Она же тебя спасла. Ты что, скотина, людей забыл?".

Но он пересилил. Он не забыл, как она назвала его "Кащеем", откуда-то зная его погоняло, и не простил себе ту минутную слабость, когда позволил ей ухаживать за собой, поить чаем и кормить сырниками. Если она что-то скрывает, пусть выкручивается сама. А если нет-что ж, значит, получит урок, что одной ходить по вечерам опасно. Кащей стиснул зубы и остался на месте, просто наблюдая, как Алиса, уже на грани паники, отбивается от приставалы, как она кричит, пытаясь привлечь внимание прохожих, и как никто не спешит ей на помощь в этом сером, равнодушном дворе.

Только когда мужик, сорвав с неё лямку сумки, разорвал ворот её пальто и замахнулся, чтобы ударить,-только тогда что-то дрогнуло в лице Константина. Но он всё равно не вмешался. Он хотел увидеть, чем это закончится. Хотел проверить, появится ли у неё то самое хладнокровие, которое он видел в ночь, когда она вытаскивала нож из его ноги. Или же она просто жертва-и тогда он ошибся в своих подозрениях. Но его рука уже сжалась в кулак, а здоровая нога сделала шаг вперёд-просто на всякий случай, просто чтобы быть готовым, если она всё-таки не справится сама.

А она явно не справлялась. Константин, стоя в тени подъезда, смотрел на эту сцену, стиснув челюсть до скрежета, и с каждой секундой понимал, что его холодный расчёт может обернуться чем-то необратимым. Первые минуты он ещё убеждал себя, что Алиса-женщина сильная, бывалая, что она совладает с пьяным придурком, как тогда во дворе с тем парнем, которому засадила каблуком в пах. Он ждал, что она выкинет какой-нибудь коронный приём, достойный медсестры, привыкшей к агрессивным пациентам. Но нет.

Стало это понятно уже через минуты две, когда её сопротивление стало слабеть, а голос-срываться на хриплые, отчаянные крики о помощи, которые никто не спешил услышать. Пьяный мужик, разозлённый тем, что жертва не покоряется сразу, действовал всё грубее и наглее: он рвал одежду, зажимал ей рот грязной ладонью, прижимал к стене всем своим тяжёлым телом, не давая ни вздохнуть, ни вырваться. Алиса царапалась, пиналась, но её удары уже не достигали цели-руки дрожали, ноги подкашивались от усталости и страха. В её глазах, даже на таком расстоянии, Кащей увидел не ту ледяную решимость, что была в ночь операции, а панику. Настоящую, животную панику женщины, которая понимает, что сейчас может произойти непоправимое.

И тогда что-то щёлкнуло в голове Константина. Все его подозрения, все логические доводы о том, что она "не простая", что она знала его кличку, что она могла следить за ним-всё это улетело на второй план, заглушённое более древним, более инстинктивным чувством, которое он считал давно атрофировавшимся. Он не думал о том, что его раны могут открыться, не думал о том, что вмешательство привлечёт ненужное внимание, не думал о том, что она, возможно, играет роль. Он просто увидел, что женщина, которая спасла ему жизнь два дня назад, сейчас теряет её- или, по крайней мере, теряет себя-прямо у него на глазах.

Кащей выругался сквозь зубы, коротко, зло, и, забыв про боль в ноге и плече, рванул вперёд, сокращая расстояние между собой и пьяным насильником. Он не слышал хруста собственных швов, не чувствовал, как кровь начинает сочиться из-под повязок,-он видел только рыжую голову, мечущуюся в захвате, и грязные руки, которые лезли туда, куда не должны были лезть. Внутри него поднималась тёмная, первобытная ярость, которую он привык направлять на врагов, но сейчас она требовала выхода на этого жалкого, воняющего перегаром ублюдка.

-Отойди от неё, падла!-прорычал он, ещё не добежав, и голос его, низкий и угрожающий, раскатился по пустому двору, как выстрел. Мужик на секунду замер, повернул голову, пытаясь понять, откуда исходит угроза, и увидел быстро приближающегося Константина-с перекошенным от боли и злости лицом, с горящими глазами, с кулаками, сжатыми так, что побелели костяшки. Пьяная смелость мгновенно уступила место страху: мужик разжал хватку, оттолкнул Алису к стене и, нелепо взмахнув руками, бросился наутёк, даже не пытаясь огрызаться. Его шаги быстро затихли где-то в глубине двора.

Алиса, оставшись одна, медленно сползла по шершавой стене на корточки, закрывая лицо дрожащими руками и судорожно, всхлипывая, вдыхая холодный ночной воздух. Константин остановился в двух шагах от неё, тяжело дыша, чувствуя, как от боли в ноге темнеет в глазах, и смотрел на неё сверху вниз. В его груди бушевала целая буря противоречий: он только что сделал то, что клялся себе не делать,-вмешался, раскрылся, возможно, подставил себя под удар. Но глядя на эту дрожащую, раздавленную женщину, с разорванным пальто и сбитыми в кровь ладонями, он понял, что не мог поступить иначе. Как бы он ни хотел оставаться циничным и жестоким, та ночь, когда она вытаскивала нож из его ноги, что-то в нём сломала. Или, наоборот, собрала заново-по-другому.

Он видел, как её накрывало с каждой минутой всё больше и больше. Алиса так и осталась сидеть на холодном, заснеженном асфальте, привалившись спиной к шершавой стене подъезда, и, казалось, не замечала ни пронизывающего ветра, ни колючего холода, проникающего сквозь тонкую ткань разорванного пальто. Она сжалась в маленький, дрожащий комок, обхватив себя руками за плечи, и её тело сотрясала мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было остановить усилием воли. Константин стоял в двух шагах, не зная, что делать, и чувствовал себя неловко, почти беспомощно-такое состояние было ему куда страшнее, чем открытая рана или нож в руках противника.

Сначала он подумал, что она просто отдышится, придёт в себя, встанет и пойдёт домой, как тогда, во дворе, после того случая с каблуком. Но нет. Всё было иначе. С каждой секундой её дыхание становилось всё более прерывистым, переходящим в короткие, судорожные всхлипы, которые она пыталась подавить, зажимая рот ладонью. Её плечи вздрагивали всё сильнее, а из глаз, которые она отчаянно прятала за рыжими прядями, выбившихся из пучка, текли слёзы-не театральные, не жалобные, а настоящие, горькие, которые невозможно сдержать, когда организм уже не в силах справляться с перегрузкой.

Кащей видел, как её "накрывает": сначала тихая дрожь, потом сбивчивое дыхание, затем беззвучные рыдания, переходящие в глухие, душераздирающие стоны, которые она выдыхала в сжатые кулаки. Она раскачивалась вперёд-назад, как маятник, словно пытаясь убаюкать саму себя, уйти в транс, лишь бы не чувствовать того ужаса, который только что пережила. Её лицо, освещённое тусклым фонарём, стало пепельно-серым, губы побелели, а глаза-широко открытые, остановившиеся-смотрели сквозь Константина куда-то в пустоту, в ту самую бездну, которая разверзлась у неё под ногами в те минуты, когда пьяный мужик рвал на ней одежду и зажимал рот.

Константин замер, не решаясь приблизиться. Он привык к крови, к дракам, к угрозам и смерти-но к женским слезам, к этой хрупкой, разбитой психике, которая прямо на его глазах рассыпалась на куски, он готов не был. Внутри него что-то сжалось, заныло-не физически, а как-то по-другому, глубже, там, где он давно ничего не чувствовал, кроме злобы и апатии. Он видел, как она сидит на холодном заснеженном асфальте, вся такая маленькая, беззащитная, и не знал, что сказать. Слова-эти бесполезные, пустые звуки-казались ему сейчас кощунством. Но и молчать, стоя над ней, как надгробный памятник, тоже было нельзя.

-Алиса,-наконец произнёс он хрипло, делая осторожный шаг вперёд,-хватит. Всё кончилось. Его уже нет.

Она не ответила. Только сильнее сжалась, пряча лицо в коленях, и по её спине прошла новая, более сильная волна дрожи. Кащей, стиснув зубы, чертыхнулся про себя и, превозмогая боль в ноге и плече, медленно присел на корточки рядом с ней, оказавшись на уровне её глаз. Он не касался её, не обнимал-он просто был рядом, молчаливый, тяжёлый, как скала, и ждал, когда первый приступ истерики схлынет. А снег тихо падал сверху, белыми хлопьями оседая на их плечах, и холодный асфальт впитывал в себя и чужую боль, и чужие слёзы, и ту странную, почти невозможную связь, которая рождалась между ними в эту минуту-между убийцей и спасённой, между Кащеем и Алисой.