напротив

То, что он в итоге остался ночевать у неё-прямо здесь, в тесной гостиной, на стареньком, но удивительно мягком диване с вышитыми подушками,-было по-настоящему удивительным даже для него самого. Константин привык полагаться только на себя, не доверять чужим стенам и уж тем более не оставаться с ночёвкой у почти незнакомой женщины, пусть даже она только что спасла ему жизнь. Однако сегодня всё пошло наперекор его обычной логике и железным принципам.

Он не уперся, не начал спорить и не собрал остатки сил, чтобы, хромая и держась за стены, перебраться в свою собственную, такую родную и одновременно чужую квартиру через лестничную клетку. Почему-то желание уйти, спрятаться в своей тёмной, пустой берлоге, где никто не задаёт вопросов, пропало почти сразу, как только Алиса предложила ему лечь на диван. Может, сказалась сильная кровопотеря, а может-что-то другое, чему он пока боялся давать имя.

Он остался здесь-в этой слишком светлой, почти стерильной квартире, где даже ночник излучал мягкое, уютное сияние, а на окнах висели белые занавески, пропускающие лунный свет. Слишком светлой для его тёмного, пропитанного горечью и жестокостью мира, где привыкли действовать исподтишка и не доверять даже ближним. Константин лежал на спине, глядя в побеленный потолок, и слушал, как Алиса возится на кухне, звеня чашками и шурша пакетами, и впервые за много лет ему показалось, что темнота вокруг отступила хотя бы на пару шагов.

Спустя некоторое время, когда Константин уже начал проваливаться в тягучую полудрёму под мерное тиканье настенных часов, в гостиную бесшумно вошла Алиса. В руках она держала небольшой деревянный поднос, на котором стояли две дымящиеся кружки и несколько тарелочек с незатейливым угощением. Она по-прежнему была в своей заляпанной кровью пижаме, но уже успела умыться и собрать волосы в небрежный, но аккуратный пучок на затылке.

-Вот, держи,-тихо произнесла она, ставя поднос на журнальный столик рядом с диваном и протягивая Константину одну из кружек.-Это чай с травами. Успокаивающий, как я люблю говорить. Мята, мелисса, чуть-чуть ромашки и зверобоя-поможет тебе расслабиться и хоть немного забыть о боли. Нервная система после таких ранений восстанавливается не хуже, чем мышцы, так что пей не торопясь.

Константин с некоторым сомнением принял кружку, грея озябшие ладони о тёплую керамику. Он привык к чёрному, крепкому, почти смоляному чаю, который пили на зоне, заедая горбушкой хлеба, а тут-какая-то ароматная, пахнущая лугом и летом жидкость, прозрачная и золотистая. И всё же он сделал осторожный глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди, успокаивая не только тело, но и ту тёмную, вечно напряжённую часть его души, которая не знала покоя уже много лет.

-А это-к чаю,-добавила Алиса, ставя перед ним небольшую тарелочку с аккуратным пирожным, посыпанным сахарной пудрой.-Пеку иногда, когда совсем тоскливо становится. Сегодня как раз утром испекла, к своему же чаепитию. Думаю, тебе сейчас лишние калории не повредят-кровь надо восстанавливать.

Пирожное оказалось удивительно нежным, с маслянистым бисквитом и чуть кисловатым ягодным прослоем. Константин, который за последние годы забыл вкус домашней выпечки, откусил кусочек и на секунду прикрыл глаза. Слишком хорошо. Слишком по-человечески. Он боялся привыкнуть к такому отношению, потому что в его мире любая доброта обычно оборачивалась ловушкой. Но сейчас, лёжа на мягком диване в чужой, слишком светлой квартире, с чаем и пирожным в руках, он позволил себе маленькую слабость-просто быть благодарным и не думать о завтрашнем дне.

Уснуть у Константина получилось далеко не сразу, а лишь спустя долгих полтора часа бесполезного смотрения в побеленный потолок чужой гостиной. Он лежал на спине, осторожно вытянув забинтованную ногу вдоль дивана и стараясь лишний раз не шевелить перевязанным плечом, но мысли его были заняты вовсе не болью. Он размышлял о том, как странно и нелепо сложился этот вечер: вместо того чтобы отсиживаться в своей пустой, холодной квартире, он оказался здесь, под боком у женщины, которую знал от силы несколько дней, и которая только что сшивала его живьём, как какую-то куклу.

Перед глазами то и дело всплывали её уверенные, спокойные руки, не дрогнувшие ни разу, когда она извлекала нож из его ноги. "Почему она это сделала?-в сотый раз спрашивал он себя.-Просто потому что медсестра? Или у неё свои счёты с теми, кто убил её брата?" Вопросов было больше, чем ответов, и они роились в голове, мешая расслабиться и провалиться в спасительное забытьё. Где-то за окном редкие машины проезжали по ночной улице, шурша шинами по мокрому асфальту, и этот монотонный звук в конце концов начал действовать на него усыпляюще.

Алиса, к тому времени, давно уже легла спать, предварительно успев бесшумно, чтобы не тревожить раненого гостя, убрать со стола всю посуду и тщательно вымыть её. Он смутно помнил, как она собрала поднос с опустевшими чашками и тарелками, как мягко ступали её розовые тапочки по ламинату, а затем из кухни донеслось едва слышное журчание воды и звон фарфора. Вернувшись в гостиную, она на секунду задержалась в дверях, бросив короткий взгляд на Константина, и, убедившись, что он хотя бы не истекает кровью, пожелала ему спокойной ночи и ушла в спальню, плотно притворив за собой дверь.

И вот теперь, когда весь дом затих, а в комнате остался только одинокий ночник с тёплым желтоватым светом, Константин постепенно начал погружаться в сон. Веки тяжелели, дыхание становилось глубже, а пульсирующая боль в ранах как будто отступила на второй план, убаюканная теплом и странным чувством защищённости, которое он испытывал в последний раз очень и очень давно-возможно, ещё в детстве, когда мать укрывала его одеялом перед сном. Спустя полтора часа беспокойного лежания и ворочаний сознание наконец сдалось, и Константин Карелин провалился в глубокий, тяжёлый, но хотя бы целительный сон без сновидений