напротив

Проснулся Кащей ближе к десяти часам утра, когда за тонкими занавесками уже вовсю хозяйничал яркий, по-весеннему настойчивый солнечный свет, пробивающийся сквозь даже самые плотные ткани. В первое мгновение он никак не мог понять, где находится: слишком мягким было ложе, слишком светлым пространство вокруг, а воздух пах не привычной тюремной сыростью или пылью его собственной заброшенной квартиры, а чем-то сладковатым и домашним-то ли сушёными травами, то ли ванилью. Он резко дёрнулся было, пытаясь сесть, но тут же замер, сквозь пелену сна вспомнив события минувшей ночи: нож, кровь, Алису, её спокойные руки и тёплый чай с пирожным.

Боль в ноге отозвалась тупой, ноющей пульсацией, когда он осторожно согнул колено, а плечо неприятно тянуло при каждом движении. Однако он был жив, и это главное. Кащей медленно приподнялся на локте, оглядываясь вокруг: гостиная при дневном свете оказалась ещё уютнее и "женственнее", чем вчера при тусклом ночнике. Вязаный плед на спинке кресла, фиалки на подоконнике, несколько фотографий в рамках на полках, которые он не успел рассмотреть вечером. Всё это было настолько далёким от его привычного мира, что вызывало не раздражение, а какое-то странное, почти детское любопытство.

Из кухни доносился негромкий шум-звон посуды, шипение чего-то на сковороде, приглушённое бормотание радио. Алиса, судя по звукам, уже давно встала и хлопотала по хозяйству, что для воскресного утра выглядело вполне естественно. Константин откинулся обратно на подушку, прикрывая глаза от слишком яркого солнца, и впервые за много лет позволил себе никуда не торопиться, ни о ком не думать и просто лежать в тепле, под чужой крышей, ожидая, когда хозяйка позовёт его завтракать.

Звуки на кухне-осторожное звяканье ставящейся на стол посуды, тихое журчание воды при мытье каких-то кухонных принадлежностей, приглушённое шкварчание остатков завтрака на сковороде-постепенно стихли, словно кто-то невидимый плавно убавил громкость окружающего мира. Константин успел заметить, как это странно: обычно он просыпался от резких звуков или от внутреннего чувства опасности, но здесь, в этой светлой, незнакомой квартире, его разбудил именно контраст-когда шум вдруг прекратился и наступила тишина, нарушаемая лишь редкими птичьими голосами за окном.

Алиса бесшумно, как домашняя кошка, появилась в дверном проёме гостиной, держа в руках уже пустую кружку-видимо, допивала свой утренний чай прямо на ходу. Она была переодета в какой-то новый, не виданный им вчера наряд: чёрный мягкий домашний костюм из трикотажа, с удобной кофтой на молнии и свободными штанами, который сидел на ней удивительно естественно, подчёркивая её стройную, но по-девичьи хрупкую фигуру. Волосы, ещё влажные после душа, были распущены и падали на плечи рыжими, отливающими медью волнами, а на лице уже не было и следа вчерашней ночной усталости-только свежесть и спокойствие.

Увидев, что Константин не просто открыл глаза, а уже приподнялся на диване, опираясь спиной на подушку, она слегка приподняла бровь и остановилась на пороге, словно давая ему время окончательно прийти в себя. В её взгляде не было ни удивления, ни тревоги-только внимательное, профессиональное любопытство женщины, которая привыкла оценивать состояние пациента по мельчайшим деталям: цвет лица, глубина дыхания, движения зрачков. Она сделала небольшой глоток из кружки и спросила спокойным, будничным тоном, будто они уже сто лет жили под одной крышей:

-Доброе утро. Как спалось? Нога не сильно беспокоит?

Кащей, ещё хриплый после сна, коротко кивнул, потирая здоровой рукой лицо, чтобы окончательно прогнать остатки дремоты. Ему было неловко от того, что она застала его врасплох-такого расслабленного, непривычно тихого, с взлохмаченными волосами и заспанными глазами. В его мире не принято было показывать слабость даже на секунду, но сейчас, лёжа на диване в чужой уютной гостиной, в чёрном домашнем костюме которой он чувствовал себя почти нормальным человеком, он вдруг понял, что, кажется, начинает привыкать к этому странному, неправильному, но такому желанному покою.

Когда Алиса наконец убедилась, что с её ночным пациентом всё в полном порядке-повязки не промокли, швы не разошлись, температура не поднялась, а сознание оставалось ясным,-она мягко, но уверенно объявила, что пора завтракать. Пригласила она его на кухню так спокойно и естественно, будто каждое утро начиналось с совместного чаепития за маленьким круглым столом.

Понимая, что самостоятельно передвигаться Константину пока трудно, Алиса подошла к нему вплотную и, ловко подставив плечо, позволила опереться на себя. Одной рукой она придерживала его за талию, другой аккуратно направляла, приноравливаясь к его хромающему шагу. Кащей, привыкший ни у кого не просить помощи и уж тем более не принимать её, на удивление легко поддался-то ли слабость после кровопотери дала о себе знать, то ли тепло, исходящее от этой хрупкой женщины, разоружало его волю. Так, медленно и осторожно, они пересекли коридор и вошли в кухню.

То, что предстало перед его глазами на столе, заставило Константина на мгновение забыть о боли и неловкости. На тарелке, выложенные аккуратной горкой, румянились пышные сырники-золотистые, с хрустящей корочкой, исходящие сладковатым творожным паром. Рядом стояла небольшая пиала с густой, янтарной сгущёнкой, а в чашке дымился свежезаваренный чёрный чай, крепкий и ароматный, совсем не похожий на вчерашний травяной сбор.

Для Константина, который последние годы привык к тюремной баланде, чёрствому хлебу и редким посылкам с дешёвой тушёнкой, этот завтрак оказался не просто вкусной едой-он стал настоящей, почти немыслимой роскошью. Сырники со сгущёнкой и горячий чай были той удивительной, забытой роскошью, о которой он даже не смел мечтать на свободе. Он осторожно опустился на стул, взял вилку и отломил кусочек сырника, который таял во рту, оставляя после себя тепло, сладость и какое-то давно забытое чувство домашнего уюта. Алиса, сев напротив, молча пододвинула к нему сахарницу и исподволь наблюдала, как этот суровый, битый жизнью мужчина с почти детским наслаждением уплетает её стряпню, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, едва уловимое-то ли жалость, то ли тихое понимание.